именем твоим

      POV Кирилл       Ночь на 11 апреля       Кирилл полирует коньяк сидром, кажется, грушевым. Утром будет пиздец, но до утра еще надо дожить, не обращая внимания на подозрительное шебуршение в ванной. Что там делает Инфузория? Не плодится ли она там на десятки таких же черных клякс? Лучше ему не знать. Он представляет, как его квартиру заполняют копошащиеся пятна темноты, и его начинает мутить, так что он с трудом удерживает в себе алкоголь. Блевать лежа на спине – очень плохая идея все-таки.       Кирилл вспоминает, что Андрей однажды чуть не откинулся. Он тем январским темным вечером сидел такой напряженный, натянутый, как струна, которая вот-вот порвется, вздрагивал от каждого звука, а иногда и просто так вздрагивал. Впрочем, может быть, Кирилл те, другие, звуки просто не слышал.       Он в тот вечер решил обойтись вином, Андрей так и не уговорил его на меф, может быть, поэтому, тот и замечал что-то, а Кирилл это что-то нутром чувствовал, но не слышал, не видел.       В голове тогда роились мысли, а не уехать ли ему от всего этого безумия куда подальше, потому что, когда человек рядом с тобой пристально всматривается в непроглядный мрак коридора, будто видит там что-то, а там ничего, кроме нескольких пар кед и курток нет – это крипово, знаете ли. Невольно сам начинаешь всматриваться, заражаясь чужим напряжением.       Андрей подвинулся ближе, так, чтобы сидеть будто чуть впереди Кирилла, приобнял его одной рукой, и тот заглянул юноше в глаза – а там отчетливо читалась такая самоотверженность и жертвенность, будто внутри Андрей кричал «забери меня, только не трогай его».       – Андрюш, ты чего? – от прикосновения к щеке Андрей вздрогнул, потряс головой, сбрасывая с себя это странное оцепенение.       – Там что-то есть, но я его очень плохо вижу. Хочу рассмотреть получше, – он поцеловал Кирилла в щеку, неловко так, как он всегда это делал, чуть слюняво и по-детски. Потянулся к пакетику с белоснежным порошком.       – А тебе не много будет? – Кирилл накрыл его руку своей, чуть сжал. Глаза у Андрея и так как у тех собак из сказки «Огниво», как мельничные жернова. – Ты, может, лучше поспишь?       – А тебя кто защищать будет? – Андрей чертил дорожку прямо на телефоне, лежащем у него на коленях, купюра тоже была неподалеку. Кирилл вздохнул, прижался головой к его плечу, и Андрей тихо, так что Кирилл еле расслышал, добавил, – если я захочу туда пойти – не пускай меня. И сам не ходи. Этот гость… какой-то особенно нехороший.       И снова уставился в коридор, а Кирилл вспоминал «Унесенных призраками» и безликого бога и покрывался мурашками. Как он ни пытался проследить за взглядом Андрея, ничего, кроме привычного квартирного хлама он не видел. Так задумался, что вздрогнул, когда Андрей завалился на бок, уронив голову на Кириллово плечо. Бледный, как сама смерть, он невидящими глазами, не моргая, смотрел прямо перед собой.       Кирилл понимал, что дело плохо. Его представления про передозировки начинались эпизодом из «Криминального чтива» и заканчивались примерно там же, только адреналинового шприца Андрей дома вроде не держал. На запястье пульса он не нашел, на шее прощупывался едва различимый, нитевидный, как сказали бы врачи в каком-нибудь сериале, Кирилл судорожно вспоминал эпизоды «Доктора Хауса» и «Мистера робота», на всякий случай ударил несколько раз Андрея по щекам, но тот не реагировал.       И тогда, наплевав на все страхи, запреты и предостережения, Кирилл поволок Андрея прямо через темный коридор в ванную, задыхаясь от нахлынувшего ужаса. Он до сих пор не понимает, как он тогда умудрился дотащить юношу и закинуть его в ванну, не надорвавшись и не умерев от остановки сердца – так оно колотилось в тот момент. Не включая свет, закрыл дверь, так что комнатка погрузилась в непроглядную, густую тьму, отдышался, стараясь не думать, что же было там в коридоре.       Он и сам залез в ванну, два пальца Андрею в рот, чтобы начал блевать, еще надо перевернуть голову набок, облить холодной водой, еще удары по щекам, потрясти за плечо, снова два пальца в рот, чтобы всю эту гадость из него вывести, еще ледяной воды, только осторожно, чтобы не захлебнулся, пальцы немеют от холода… Скорую не вызовешь, потому что Андрей предупреждал, что если что – не надо ему скорой, да и не войдут они в его квартиру ночью, а тут еще и этот стремный гость… То ли через пять минут, то ли через час Андрей закашлялся и начал тихо скулить, как беспризорный щенок, и тогда Кирилл прильнул к нему, прижался к грязной мокрой футболке и разрыдался, повторяя «какой же ты долбоеб, блять, ты чуть не умер», а Андрей дрожащей рукой медленно и слабо гладил его по голове.       Кирилл лежал на его груди и думал, почему то создание из коридора не помешало ему, ничего не сделало. Или, может, сделало, только он этого не заметил?       Он ежится от воспоминаний, убеждает себя, что это он слишком явно представил ледяную воду и то, как замерз тогда, это вовсе не страх за Андрея и не воспоминания о его руках в своих волосах. Переворачивается на бок, трогает камушек на груди, будто надеясь, что он сможет защитить его от того, что происходит в ванной, ведь происходит там явно что-то нехорошее, вот, пару минут назад таз упал, а сейчас как будто на трубах играют.       Кирилл ловит себя на мысли, что он боится закрыть глаза, боится пошевелиться, боится дышать. Ведь не зря Андрей часто говорил не шуметь по ночам, не привлекать внимания гостей. Когда вы вдвоем – не так страшно, а в одиночку… Как Андрей вывозил все это без Кирилла? Как вывозит сейчас?       Ему внезапно становится стыдно за свою трусость и страшно за Андрея. Он берет телефон, заходит в «вконтанте», тупо смотрит на слишком знакомую фотку, на иконку «онлайн» рядом с его именем, ни одной мысли в голове – и в то же время их так много, что сложно зацепиться хотя бы за одну. Он пытается уловить знакомую мелодию в какофонии тысячи неслаженных инструментов, но в итоге у него начинает болеть в висках, и Кирилл, повинуясь интуиции, той самой, которая заставила его тогда остаться у Андрея, нажимает на кнопку «разблокировать», а потом пишет одно-единственное слово.       Извини.       Рывком поднимается с кровати, тут же жалеет об этом, потому что возвращаются вертолеты и темнеет в глазах, нащупывает сигареты на столе и идет на балкон курить. В груди что-то щемит так, что Кирилл почти физически ощущает эту боль. Впервые за две недели на него накатывает осознание того, как выглядел Андрей в тот несчастный день, когда он думал, что друг с ним не останется, потому что они поцеловались и потому что в квартире у него эта чертовщина, и как паршиво он, наверное, выглядит сейчас.       Он вспоминает потухший Андреев взгляд, думает о том, ест ли он там вообще? Что употребляет (ведь употребляет, руку на отсечение отдать можно), в каких дозах – не в близких к смертельным же? Что делает все еще долгими темными вечерами и ночами, с кем разговаривает, о чем размышляет?       Кирилл выбрасывает окурок и тут же достает следующую сигарету. Он пьян и меланхоличен, утром ему может полегчать, он забудет об этом все, снова будет считать себя правым, выбравшим единственно верный вариант действий.       Но почему же тогда так больно?       Кто-то так медленно и так иронично хлопает в ладоши, будто говорит «браво, Кирилл, ты снова поступил как скотина, осознал это по пьяни, а теперь оправдываешь себя», и он всматривается в темный двор, но не видит в нем никого и ничего, что могло бы издавать такие звуки.       Кирилл оборачивается, одновременно понимая, что звуки на самом деле доносятся из его комнаты, и внутри у него что-то опускается, именно так душа в пятки уходит, наверное. Он вжимается спиной в бетонную стенку балкона, глядя на нечто, что медленно ползет по коридору, подтягиваясь на сотканных из тьмы руках и шлепая ладонями по полу.       – Я тебя не трону, и ты меня не трожь, – шепчет он заговор, присказку, подслушанную у Андрея, тут же произносит еще одну, – гость моего дома, делай, что хочешь, но меня не трогай.       Кирилл тлеющей сигаретой чертит черный полукруг, отделяющий его от балконной двери. Окурка хватает на четверть, и остаток он вырисовывает пальцем, слюнявит его, макает в банку с пеплом и бычками и чертит, стараясь не смотреть вперед. От опьянения нет и следа.       Когда Кирилл привстает и смотрит сквозь мутное балконное стекло, неведомой твари в коридоре уже не видно. Он медленно выдыхает, пытаясь успокоиться, думает о том, что какими бы кривыми ни казались заговоры Андрея – они работают, мысленно благодарит его.       И замечает черную ладонь на двери.       Что он там вспоминал сегодня про остановку сердца? Кажется, на этот раз оно действительно снимет шляпу и откланяется со словами «моя остановочка».       Кирилл нащупывает в кармане телефон, находит нужный номер, нажимает на кнопку вызова, другой рукой сжимает камушек так сильно, что проволока-оплетка впивается в кожу.       Пожалуйста, пусть он ответит.