именем твоим

POV Кирилл 11 апреля, день       Андрей говорил с ним до самого рассвета, как он всегда делал, когда Кириллу было страшно. Когда солнце начинает поглаживать лучами его дом, Кирилл, вымотанный, обессиленный, не спавший почти сутки, во рту – пустыня, в глаза тоже как будто сыпнули песка – кое-как добирается до кухни, холодной водой из-под крана плещет себе на лицо, ее же и пьет.       Как так вышло, что они с Андреем поменялись местами? Неужели теперь он будет сидеть в коридоре и смотреть на дверь, считая часы, минуты и секунды до прихода человека, который может его спасти?       Остатки эмоций Кирилл решает потратить на ненависть к себе. За то, что остался у Андрея, за то, что сбежал не через два дня, а через пять месяцев, за то, что сбежал в принципе. За то, что не запомнил нужных слов и обрядов, которые крутились в голове все это время, а потом исчезли в самый неподходящий момент, будто кто-то забрал их из его головы. За вчерашний звонок и дурацкое предложение. За собственный эгоизм и трусость. За то, что Андрей решил приехать к нему. За то, что скулил вчера в трубку, потому что сил на внятную речь уже не было.       Он проваливается в короткий, прерывистый сон, кажется, прямо стоя, и ему видится, что ему снова двадцать, и он собирается к первой паре в универ, а накануне он лег в пять утра, потому что то ли пил, то ли зубрил, то ли ебался с кем-то, и надо открыть дверь, впустить соседа по комнате, иначе он всех перебудит, а у этого кого-то, с кем он ебался, лицо Андрея, и Кирюш, ты меня слышишь, Кир?       Он распахивает глаза, выныривая из водоворота сумбурных образом, и его окутывает таким знакомым запахом табака, вина и чего-то мускатного, и он, всхлипывая, хотя он был уверен, что слез в нем уже не осталось, носом тычется куда-то в шею, и позволяет то ли утащить, то ли увести, то ли отнести себя в комнату, раздеть и завернуть в одеяло.       – Будешь шаурмой теперь, – говорит Андрей, которому тоже хуево и который тоже не спал, но держится он пока лучше, чем Кирилл, и его обнимают, не выпускают из одеяльного лаваша.       – Я не хочу быть шаурмой…       – А тебя не спрашивали. Спи.       И Кирилл, будто и сам стал послушной Андрею тенью, засыпает.       Когда он просыпается, в комнате все еще светло, Андрей ходит по квартире, заглядывая в каждый угол, в руках у него – уже знакомая Кириллу подвеска из прутиков и веточек для «уборки». Какое-то время он сонно, с ленцой наблюдает, как Андрей наводит порядок, прежде чем заметить:       – Я никогда не видел, чтобы ты убирался днем, еще и трезвый.       В ответ Андрей смотрит на него так, будто его только что глубоко оскорбили, но говорит совершенно безобидное:       – Я голодный, как собака, может быть, приготовишь что-нибудь?       Вылезать из кровати не хочется, но Андрей выглядит так, будто он в последний раз ел еще до отъезда Кирилла, то есть, недели две назад, и спал примерно тогда же, поэтому приходится пересилить себя и направиться на кухню.       – Ты когда обратно? – спрашивает Кирилл, поставив кастрюлю с водой на плиту.       – Я билет в одну сторону взял, – отвечает Андрей, будто извиняясь, – если хочешь, сегодня же уеду.       Кирилл молчит, отворачивается, зная, что его жест тот расценит как «не хочу». Смотреть в глаза Андрею слишком стыдно, как и говорить прямо, что если он сейчас уедет, то Кирилл точно не вывезет. Пока он закидывает в кипяток макароны, тихо шипя на разлетающиеся брызги, Андрей обнимает его сзади и опускает подбородок на плечо. Они стоят так, Кирилл периодически помешивает ложкой в кастрюле, абсолютно уверенный, что юноша каждое движение его рук провожает кошачьим внимательным взглядом.       Он приехал. Он сорвался и прилетел на первом самолете, а перед этим до хрипоты говорил с Кириллом, успокаивал его, пока на улице не начало светлеть. Кирилл не может перестать задавать вопрос: если бы на его месте был Андрей, смог бы он вернуться к нему?       Он отворачивается от плиты и прижимается к Андрею, и тот забирает из его рук ложку и сам мешает макароны, второй рукой прижимая Кирилла к себе. Кириллу очень хочется, чтобы он начал что-нибудь говорить в своей быстрой, сбивчивой манере, чтобы он мог поцеловать Андрея, но тот молчит, и это молчание ему нарушать не хочется.       Сумерки начинают опускаться где-то между семью и восемью часами, и едва солнце скрывается за домами, квартира погружается в серо-синеватые тона, Кирилла начинает потряхивать. Он слишком хорошо помнит вчерашнего гостя, и даже присутствие Андрея не может успокоить его.       – Все хорошо, – тот ерошит его волосы, – я рядом.       Поцелуй меня, думает Кирилл, пожалуйста. Ты же смотришь так на мои губы. Давай сделаем вид, что все по-прежнему, что я не сбегал, что тебя сейчас не ломает от жуткого отходняка, что на тебе не лежит какое-то неведомое проклятье, которое и на меня передалось, кажется…       Что-то между ними сломалось, это было видно по движениям Андрея, по его глазам, это слышалось в его голосе. И осколки эти не никак не хотели склеиваться, да Кирилл и не был уверен, что это можно сделать.       – Спасибо, – только и отвечает он, потому что единственное, что он знает наверняка, так это то, что он Андрею благодарен.       – Ты выглядишь очень задумчивым и потерянным.       – Я и вправду потерялся. И тебя потерял. И себя. И вообще все.       – Ты уверен, что хочешь поговорить об этом сейчас?       Кирилл качает головой. Сейчас явно не время. Они оба всматриваются в коридор, Андрей постоянно касается своих колец, он их всегда на удачу на пальцах прокручивает. Он сказал, что таких гостей, как у Кирилла, никогда не видел, и не то что бы им обоим от этого стало легче.       – Может, оно не придет сегодня? – тихо спрашивает Кирилл, – может, я тебе Волгоград покажу?       Андрей пожимает плечами, но по нему видно, что гулять он не в состоянии. Синяки у него под глазами приобретают пугающе-насыщенный оттенок, не иссиня-черный, но пепельно-угольный.       – У тебя же только алкоголь есть? Можно я возьму? – Кирилл видит, как тяжело ему встречать ночь трезвым, без таблеток и порошков.       – Я принесу сейчас, а то ты в темноте еще потеряешься в моей квартире. Он направляется на кухню, не отнимая руки от талисмана на груди, чувствуя себя помешанным верующим, религиозным фанатиком, вся надежда которого заключена в цепочке на шее. Ночь окутывает квартиру мягким ватным одеялом, приглушающим внешние звуки и обостряющим внутренние. Кирилл достает из холодильника бутылки, охапкой тащит их в комнату, кажется, он взял почти все, что купил вчера, чтобы не пришлось потом идти второй раз. Он старается не думать о плохом, чтобы не накликать беду.       – Мне нравится, что у тебя в холодильнике выключен свет, – шепчет Андрей, тут же вцепившись в бутылку вина, как в спасательный круг.       – Выключил еще в первый день… Не помогло, как видишь.       Кирилл открывает сидр, думает о том, что вчера ему больше хотелось взять пива, темного какого-нибудь, но он взял сидр, будто думая об Андрее, который пиво в принципе не переносит. Он забирает у него вино, отдает сидр, меняться напитками – это их фишка, а сейчас это еще и своеобразная альтернатива поцелую.       – У тебя же тоже все веселье начинается после полуночи? Нам с тобой надо продержаться, – Андрей смотрит на экран телефона, – три часа до начала веселья и еще часов пять-шесть после.       – Давай ты ляжешь спать, а я тебя разбужу, если что? – предлагает Кирилл, не решаясь добавить, что на него смотреть страшно, в какой-то мере даже страшнее, чем на гостей.       – Я к тебе приехал, чтобы отоспаться? Нет уж.       Их взгляды пересекаются, Кирилл касается лица Андрея. Щетина на подбородке ему не идет, как и могильная бледность, как и синяки под глазами, но кожа под ними такая мягкая, и он не против этих прикосновений, и это уже неплохо.