именем твоим

      POV Андрей       11 апреля, вечер       Андрею кажется, что в его сердце вцепились и разрывают его на тысячи маленьких пирокинезисовых сердечек, так, что треск разделяемой плоти отдается в ушах. Он смотрит на Кирилла, чувствует его пальцы, от которых терпко пахнет табаком, вслушивается в его дыхание.       У него раскалывается голова и его мутит – это расплата за то, что он долбил последние две недели, как не в себя, мешая алкоголь с наркотиками. Ему бы дорожку-другую сейчас, но взять неоткуда, Кирилл такого дома не держит, а доставку веществ на дом пока не придумали.       Кирилл отвлекает его от наблюдения за коридором, но Андрей понимает, что его тоже ломает, просто не физически, но внутренне. Им бы поговорить, чтобы выплеснуть все, что накопилось за это время, и не только за две недели, но и до этого, но не сейчас же, когда каждая минута похожа на уровень в хорроре-выживалке.       – Пойдем покурим? – предлагает Андрей, потому что надо взбодриться, не засыпать, хотя рубит его дико. И сердце болит так, что непонятно, это моральное или реальное, психосоматическое, постнаркотическое.       Кирилл кивает, говорит, что сигареты есть на балконе и зажигалка там же, но Андрей почти не слышит его, звуки до него долетают как будто через толщу воды. Кирилл заботливо подставляет плечо, больше ничего не говоря.       Свежий воздух приводит в чувство, слегка отрезвляет, Андрей опирается о перила балкона, представляя, как вчера на его месте стоял Кирилл, так же смотрел вниз, думал, не шагнуть ли ему вниз от всего этого пиздеца, происходящего в его доме, в нем самом.       – Мне кажется, – выдавливает Андрей, – кажется, что все такое нереальное, будто во сне, будто, если я сейчас спрыгну, ничего не случится, будто смерти не существует, как и меня, как и тебя, и всего этого, и это странно, страшно – и в то же время немного пиздато.       – Не надо никуда спрыгивать, – шепчет Кирилл, окурок падающей звездой устремляется к земле, – посмотри на меня.       Андрей смотрит, стараясь сфокусироваться, получается плохо, и Кирилл вздыхает, что сейчас ему снова придется приводить его в чувство в душе, но на самом деле ему просто нужно немного отдохнуть, поспать хотя бы пару часов.       Он будто бы моргает, но он не уверен, что он закрыл глаза на долю секунды, а не на час. От внезапного прикосновения к губам он вздрагивает, больше от неожиданности момента, чем от его романтичности или приятности. Но на поцелуй отвечает, потому что Кириллу это нужно, наверное, даже больше, чем ему самому.       – Пойдем, ты ляжешь, тебя же трясет всего, – говорит Кирилл, отстраняясь от него, – я боюсь, что ты с балкона упадешь.       Кровать божественно мягка, но Андрей не ложится, потому что знает, что, едва его голова коснется подушки – он уснет или потеряет сознание, а пока он держится. Он должен держаться ради Кирилла.       – Расскажи что-нибудь, – просит он тихо, ногти вонзает в ладони, чтобы держать глаза открытыми. Вино, кажется, ежевичное, вкусное, и Кирилл говорит про собаку его бывшей и как он однажды потерялся то ли в Краснодаре, то ли в Красноярске, и еще что-то, и это так успокаивает, что хочется просто закрыть глаза и раствориться в этой ночи, но если уснуть, Кирилл не будет его будить, а он не должен спать, не должен…       Андрей распахивает глаза, тянет руку к губам Кирилла, он тут же понимает намек и замолкает. Это чувство сложно с чем-либо спутать, будто рядом приоткрыли старую скрипучую дверь, и из-за нее повеяло холодом. Он, конечно, почти трезв, так что чувство едва уловимое, но достаточное, чтобы среагировать на него. Андрей бросает беглый взгляд на часы на руке Кирилла.       – Десять вечера. Рановато они у тебя, – шепчет чуть слышно, всматривается в коридор, но ничего не может разобрать.       – Я почему-то вспомнил, как ты объебался и пытался разглядеть какого-то странного гостя. А потом чуть не передознулся, – Андрей кивает, он помнит тот вечер, помнит, что тогда в его квартиру заглянул кто-то особенно жуткий. Кирилл продолжает, – я буквально вчера это вспоминал.       Андрей снова кивает, допивает остатки вина. Ужасно сушит, а воды в комнате нет, а Кирилла бросать в комнате одного не хочется, да и черт его знает, что там в коридоре происходит. Почему они всегда начинают копошиться в коридоре? Андрей не знает, но предполагает, что это имеет какой-то сакральный смысл, типа, дверь рядом, и в любую комнату можно попасть. Достает из кармана зажигалку, ковыряет крышечку сидра, чтобы запить вино, вздрагивает, когда тишину нарушает металлический лязг.       – Это Инфузория, – поясняет Кирилл, – мне кажется, ей нравится гонять тазик. И по трубам бить.       – Она как бабка у тебя. Но не она же тебя так напугала вчера?       Кирилл качает головой.       – Я надеюсь, что та хуйня сегодня не появится, потому что это пиздец, выползший из какого-то совсем дикого ада, во плоти.       Он напрягается, чуть подается вперед, прищуривается, Андрей пытается проследить за его взглядом.       – Там что-то есть, на кухне. Видишь?       – Кажется, да. Я хочу пойти посмотреть.       – Ебанулся? Ты и к своим-то теням лишний раз не подходил, а тут незнакомые, – Кирилл смотрит на него, как на безумного, да только забыл он, что Андрей такой и есть.       – Ну хоть поссать отпустишь? Или на балкон пойдем?       Кирилл вздыхает, соглашается с тем, что справлять нужду с балкона – уже перебор, и, когда, чуть покачиваясь от усталости и выпитого, Андрей направляется в сторону ванной, спиной он почти чувствует встревоженный взгляд юноши.       – Ну, здравствуй, – говорит Андрей покачивающемуся над стиральной машинкой сгустку тьмы, – ты чего здесь буянишь?       Инфузория молчит, тянет лапочку к нему, и он осторожно касается ее в знак приветствия. Усталость притупляет чувство самосохранения и осознанность, и Андрей пугается на миг, чувствуя, как темнота обжигает его холодом, но руку не отдергивает.       Впервые он потрогал тень года два назад, и получилось это случайно. Он тогда еще не подозревал, что в скором времени начнет происходить в его квартире, вечером сидел за компом, гонял в «вовку», как сейчас помнит. Боковым зрением заметил какое-то движение на стене, думал, может таракан ползет – у него пробегали иногда, несмотря на расставленные ловушки. Уже даже вооружился какой-то рекламной брошюркой, забытой на столе, посмотрел на стену – а там только его тень. Которая двигалась сама по себе. Рукой ему помахала. Андрей протер глаза, вспомнил, что он с прошлого понедельника трезв и неуверенно потыкал пальцем странный объект, который на ощупь оказался не как стена, а как что-то мягко-нежно-холодное.       Андрей на стуле откатился от этой хуйни подальше, принялся в нее вглядываться, и было у него такое чувство, что оно тоже в ответ на него смотрит и изучает.       Короче говоря, в итоге все равно пришлось проебать этот марафон трезвости и идти за водкой.       Андрей моет руки, плещет водой в лицо. В зеркале – темный силуэт, черное на черном, нефтяное пятно на зыбкой мути реальности. Он давно не смотрел на себя ночью. У него в квартире все зеркала завешены, потому что в темноте его отражение напоминает ему очередную тень, ставит под сомнение его реальность, его принадлежность этому, человеческому миру.       – Ты не бесоебь тут особо, ладно? И Кирилла не трогай. Договорились? – говорит он Инфузории, но та, кажется, на него не особо реагирует, ее внимание приковано к тазику на полу. Ее лапки чернее темноты, прямо как отражение Андрея.       Когда он возвращается в комнату, Кирилл сидит на кровати в обнимку с бутылкой коньяка, зажав швабру в другой руке, и глаза у него бешеные.       – Тебя не было двадцать минут, я думал, что тебе пизда, вооружился шваброй и решил, что без боя не сдамся. Хотя не уверен, что швабра мне поможет, но это лучше, чем ничего, да?       – Конечно, – рассказывать Кириллу, что на швабру этим созданиям, в принципе, поебать, у Андрея нет сил, – а чего спасать меня не пошел?       – Не вламываться же к тебе в туалет. Я человек воспитанный.       Андрей кивает. Прикладывается к бутылке «Кизлярского», не столько потому, что ему хочется накидаться, сколько по инерции. Он запрещает себе смотреть на часы, чтобы не нарушать течения времени, не заставлять его замирать.       – Если пойдешь в туалет – не смотри в зеркало, ладно? – говорит он. Ждет вопросов от Кирилла, но он просто кивает.       – Тебе надо поспать, – отвечает тот после небольшой паузы.       Андрей пожимает плечами, Кирилл тянется забрать у него бутылку, касается его пальцев своими. Они у него обжигающе холодные, будто у ночного гостя.       – Ложись, пожалуйста, – шепчет чуть слышно, почти шелестит, – на тебя смотреть больно.       На самом деле, думает Андрей, ночной гость – это он сам. Гость в этой квартире, в этом мире, слишком плотном и твердом. Мысли вязкие и колкие, больные.       – Ночью мы тоже как тени, – говорит он, – я видел в зеркале. Отражение – такое черное, ни лица, ничего не видно. Может быть, в темноте мы становимся такими? Я не знаю, и мне страшно от этого.       Кирилл не отвечает. Их руки все еще соприкасаются, его пальцы все еще холодные, как лед. Андрей опускает взгляд, и понимает, что они сотканы из черноты, смотрит наверх – и не может различить лица Кирилла.       – Почему же я тогда такой реальный, если ты стал тенью?       Тень молчит – ей нечем ответить. Она проводит пальцами по лицу Андрея, спускаясь от скул к подбородку.       – Я хочу испугаться тебя, но не могу, потому что люблю тебя, – шепчет он, когда пальцы касаются шеи, – я же знаю, что это на самом деле ты.       Пальцы впиваются в его горло, разрывают кожу, и Андрей видит, как из распоротой плоти хлещет черная-черная кровь.