именем твоим

      POV Кирилл       Ночь на 12 апреля       Кирилл старательно не смотрит на свое отражение, вспоминая слова Андрея. От махрового полотенца, которым он вытирает руки, пахнет затхлостью. Он не знает, чем занята Инфузория, и вообще не уверен, что она все еще здесь, в ванной, но совершенно не понимает, куда она могла подеваться.       Он приоткрывает дверь, всматривается в черноту коридора, боясь, что увидит вчерашнего гостя. Кирилл всегда плохо переносил эффект «зловещей долины». Если что-то похоже по очертаниям на человека, но при этом человеком не является – лучше с этим не связываться, не смотреть на это и, желательно, не думать вообще. Антропоморфное неизведанное вселяет какой-то особый страх.       Но коридор пуст, и Кирилл возвращается в комнату.       Он замирает на пороге, глядя на Андрея, – руки на шее, будто он душит самого себя, голова опущена – прежде чем броситься к нему. На миг Кириллу кажется, будто между пальцев, унизанных кольцами, сочится темная густая кровь.       Нет, это просто игра теней.       В глазах у Андрея – ужас, смешанный со смирением, жутко выглядящее сочетание. Когда Кирилл берет его за запястья и отводит руки от шеи, тот вздрагивает, выходит из оцепенения, хватается за него, как утопающий – за спасательный круг. Он и выглядит утопающим, но Кирилл никак не может понять, где и в чем.       – Ты вернулся, – шепчет Андрей, – ты вернулся.       – Что случилось?       – Ты стал черным. Блять, как это тупо звучит, превратился в тень, в гостя, не знаю. Был холодным. Как они. Провел по лицу, а потом, – Андрей смотрит в сторону, – потом перерезал мне горло.       Кирилл ежится. Ему кажется, что юноша не смотрит на него, потому что боится увидеть вместо него сгусток тьмы, втиснутый в человеческий контур.       – Все хорошо, – говорит он, – тебе просто привиделось. Я здесь, и я реален, Андрюш. Можешь посмотреть на меня.       Андрей поворачивается в его сторону и, наконец, отпускает запястья.       – Оно, – он выделяет это слово интонацией, – тоже было реально.       Кирилл не знает, что на это ответить. Он тянет Андрея на балкон за собой, покурить, подышать свежим воздухом, и тот не сопротивляется.       – Мы можем ложиться спать теперь. Больше одной странности за ночь не происходит. Так что, можно спать, – говорит Андрей, затягиваясь.       Кирилл понимает, что в его квартире, кажется, тени живут по другим правилам, но молчит. Всматривается в лицо юноши, пытаясь понять, осознает ли он это? пытается ли он убедить не столько Кирилла, сколько самого себя, что он может уснуть? – но видит лишь усталость.       Так что он кивает и не говорит ничего.       Они докуривают молча, Андрей слишком изможден для разговоров, и Кириллу не хочется его тревожить. Он приглядывается к коже на его шее, боясь увидеть следы когтей тени, в полуприкрытые глаза. В голове проскальзывает мысль, что Андрей на самом деле больше не Андрей, что это странное создание вселилось в него и притворяется. Кирилл пытается уловить какие-то изменения в его поведении, но Андрей все так же, как и всегда, выдыхает дым, так же поправляет пряди волос, упавшие на лицо.       Они устраиваются в кровати, он прижимается к Андрею, вдыхает запах пота и сигарет. Говорят, по запаху можно определить свои чувства к человеку: если не вызывают раздражения, значит, человек тебе подсознательно симпатичен. Кирилл касается губами обнаженной кожи предплечья, стараясь не вспоминать вчерашнюю тварь, не думать о том, что привиделось Андрею.       – У тебя сердце колотится, – шепчет тот.       – Это от большой любви, – врет он в ответ, чтобы не признаваться ни себе, ни ему в внезапно нахлынувшем страхе. Андрей не отвечает, вздыхает чуть слышно, и в этом вздохе Кириллу слышится усталое «завтра поговорим». Он гонит ужас прочь от себя, но долго ворочается, не в силах перестать всматриваться в безмятежно-сонное лицо юноши, боясь того, кто мог оказаться в его теле.       Он просыпается в лучах солнечного света, щурится, чувствуя себя ленивым котом. Ему кажется, что вчерашний день, да и ночь тоже, ему приснились, но рука Андрея, лежащая на его пояснице, разубеждает его в этом. Ночные страхи остались где-то позади, затаились, утро спугнуло их, но не уничтожило.       Кирилл медленно поворачивается, чтобы не разбудить юношу, не разорвать этих сонных объятий, и любуется играющими в выцветших блекло-желтых волосах лучиками. Ему не идет этот цвет, но Кириллу плевать. Он хочет посмотреть время, но телефон остался то ли где-то на тумбочке за спиной, то ли в складках постельного белья – Кирилл не помнит, когда и где видел его в последний раз ночью, так что он чуть приподнимается на локте и целует Андрея в лоб. Невесомо, чтобы не разбудить.       Можно на несколько мгновений забыть, что Кирилл сбежал от него. Представить, что они не расставались, что не было никаких гостей, никаких ночных ужасов, никаких приходов и отходо’в после. Будто бы существует только эта залитая солнцем, как тягучим медом, комната, и они с Андреем в ней – пара мушек, застывших в янтаре.       – Давно не спишь? – спрашивает Андрей, открывая глаза. На свету его гетерохромия особенно заметна.       – Минут десять, может, двадцать. Не знаю, – пожимать плечами лежа неудобно, – а ты?       – Только проснулся. Решил, что поймал тебя, не даю встать, – он приподнимает руку с поясницы Кирилла, но тот придвигается ближе, и Андрей снова опускает ее, понимая намек.       – Я не против. Можем еще полежать.       Они смотрят друг на друга. Кирилл думает, что так могло бы начинаться каждое их утро, если бы он не уехал, только вот в Питере Андрей был совсем другим. Да и он сам, наверное, тоже.       – Ты выспался? – спрашивает он.       – Более-менее. Раз проснулся сам – значит, все хорошо.       Кириллу хочется поцеловать его, но он боится, что Андрей не ответит. Наверное, он чувствовал то же самое той ночью, когда они впервые спали рядом. Только он не испугался тогда, а Кирилл вот не может решиться.       – Выглядишь ты получше, чем вчера вечером, – и прежде, чем он успевает себя остановить, он продолжает, – я думал, что мне так хорошо лежать рядом с тобой. Иногда мне кажется, что это я виноват, иногда я виню тебя, иногда я никого не виню. Мне хочется, чтобы все было как раньше, но в то же время – как сейчас. Понимаешь?       – Понимаю, – отвечает Андрей, – мне кажется, мы как те пары, которые говорят, что возьмут перерыв в отношениях, только все нормальные люди после этого перерыва не сходятся, а мы почему-то сошлись. И не знаем, что делать дальше.       – Только решение о перерыве принимал я один, – чуть слышно добавляет Кирилл, – и это было неправильно.       Андрей проводит рукой по его спине.       – Я не злился на тебя и не обижался. И сейчас тоже – не злюсь и не обижаюсь. У меня на подоконнике твой кустик остался, я не знал, что с ним делать. Он как будто умирает, и я чувствовал себя, как этот кустик. Я не понимал, почему ты ушел, но потом понял, что это из-за меня – и стало как-то проще, будто бы ты прав был, что ушел, будто так и должно быть все. Может быть, ты ушел, чтобы мы снова встретились? И лежали не в серости Петербурга, а здесь, в солнце?       Кирилл переворачивается на живот, подставляя спину под ласки. Ему нравится цепляться за мысль, что это все было уже предрешено, что они и правда должны были расстаться, чтобы потом снова быть вместе, хотя он и не верит в судьбу.       – Ты дашь мне полотенце? – спрашивает Андрей, словно уже забыв, что они только что почти вывернули наизнанку то, что мучало их все это время, – я очень хочу в душ.       – Конечно. Только, пожалуйста, помни мне шею еще.       Кирилл и сам понимает, что утренние ритуалы не стоит портить разговорами о больном и тяжелом.       – Почему ты уехал? – спрашивает Андрей, когда они пьют кофе на балконе. Кирилл смотрит на кончик сигареты, затем на юношу, и тот продолжает, – я не хочу винить тебя, я просто…       – Хочешь все исправить?       Он кивает, и Кирилл, подумав несколько секунд, отвечает:       – Мне иногда казалось, что ты о них думаешь больше, чем обо мне. Будто тебя к ним тянет сильнее.       Он не говорит, что боится, что и сюда Андрей приехал не ради него, а ради теней. Боится, что исправить уже ничего нельзя. Боится, что Андрей – больше не Андрей.       – А еще Петербург, – продолжает он, – серо и депрессивно. И как-то все наложилось, и я сам не знаю, как так вышло. Решил, что уезжаю, а о том, что будет дальше – не подумал.       – И обо мне не подумал?       – Я о тебе думал постоянно. Я скучал. Но боялся. И теперь мне очень, очень жаль, очень стыдно, и я не знаю, что делать. Я совсем не знаю, что делать.       Горечь растекается внутри кислотной жгучей жижицей. Если Андрей предложит вернуться в Петербург – сможет ли Кирилл там остаться? Если он сам предложит Андрею остаться тут – согласится ли он? Если никто ничего не предложит – что они будут делать?       – Внутри меня было столько мыслей, а потом мне было так пусто. Я много раз прокручивал в голове этот диалог, но все идет не так, как обычно, и я теряюсь, не знаю, что сказать, наверное, я все-таки долбоеб, что позвал тебя к себе, что я оставил тебя у себя, и нам не следовало все это начинать…       Кирилл по привычке тянется к нему, урчит на ушко:       – Я скучал по твоим скороговоркам.       Андрей не отстраняется.       – Я так хочу, чтобы ты пообещал мне, что больше не бросишь меня, но как я могу просить обещать такое? – говорит он, когда они прерывают поцелуй.       Кирилл качает головой и снова закуривает.       Он думает о том, что они теперь, кажется, неразрывно связаны этими тенями. Если бы их не было – ушел бы он от Андрея? Если бы их не было – закидывался бы Андрей веществами настолько часто и в таких больших дозах? Наверное, нет, и Кириллу не пришлось бы уходить… А сможет ли он теперь в принципе жить с тенями без Андрея, знать, что он живет там с ними один? Тени – слишком важная переменная в их уравнениях.       – Знаешь, я иногда думаю твоими математическими выражениями. Наверное, и говорю ими же, – произносит он вслух.       – Я заметил. Пользуйся на здоровье, для тебя не жалко, – улыбается Андрей, но получается у него грустно, и Кирилл снова ловит себя на мысли, что он своим уходом сломал что-то, что теперь не получится починить, а вчерашняя тень это что-то пыталась доломать.