именем твоим

      POV Кирилл       12 апреля, вечер       Кирилл заваривает себе еще кофе и вливает в него коньяк. Он выкуривает несколько сигарет подряд, пока голова не начинает кружиться. Он отправляет Андрею сообщение «Напиши, как долетишь», а потом, вдогонку «ну или доедешь» – на случай, если в вк тот зайдет, уже добравшись до дома. Он сидит на кухне и смотрит в стену, ожидая, когда солнце скроется за домами и из-под плинтусов и шкафов вылезут тени.       Если бы он соврал Андрею в ответ на его вопрос, что все хорошо, и он просто не выспался – поверил бы тот? Если бы Андрей предложил измениться и перестать упарываться ради него, согласился бы Кирилл?       Нет и нет.       Не поверил бы. Не перестал бы упарываться.       Он перекатывает по столу сухую хлебную крошку, специально надавливает на нее сильнее, чтобы она впивалась в кожу, пока она не рассыпается на совсем мелкие крупицы.       Рациональная составляющая его разума понимает, что в этой ситуации действительно никто не виноват: так бывает, что люди не подходят друг другу. Особенно сложные творческие люди. Но та часть Кирилла, которой логика несвойственна, продолжает кричать, что это он мудак. И тени. И Андрей. И тот шаман, просто за компанию. И Питер тоже, который еще Достоевский-паскуда описывал, как живого персонажа, причем, отрицательного.       Кирилла продолжает мучать недосказанность, то, что он не сказал Андрею всей правды – просто язык не повернулся признаться ему в своих страхах. В том, что он с трудом заснул рядом с ним, и только солнечные лучи смогли прогнать почти детскую, но такую навязчивую боязнь, что Андрей сейчас повернется к нему с чужим, темным лицом. Как отражение в зеркале в ванной без света.       Он как-то раз, месяца три назад, уже говорил Андрею, что вся эта ситуация с тенями напоминала ему детскую забаву, в которую тот заигрался настолько, что и сам поверил, и Кирилла убедил. Все вот это «добежать в темноте от туалета до кровати, пока монстры не схватили за ноги».       Андрей тогда только посмотрел на него выразительно, как он умеет. А потом рассказал много всего интересного: про то, как в детстве у него под кроватью кто-то жил, ворочался и кряхтел. Про отражение в зеркале, которое иногда вело себя не так, как сам Андрей, подмигивало и ухмылялось. Про тульпу, которая тоже облюбовала зеркала, и Андрей с трудом ее оттуда вывел. И с каждым днем, проведенным в Питерской квартирке, Кирилл все больше убеждался в том, что рассказы Андрея были, если и не до конца, то хотя бы на большую часть, правдивыми.       Кирилл трясет головой, выныривает из воспоминаний. Память работает как портал: вот ты сидишь на кровати, заглядывая в бездонные серо-зелено-голубые глаза, приникаешь ближе, то ли чтобы слышать каждое слово, то ли чтобы в паузах между этими словами будто ненароком коснуться чужих губ – а вот ты уже в одиночестве на своей обшарпанной кухоньке льешь в кофейную чашку коньяк вчистую. Потому что напиваться после расставания сам боженька, или кто там сидит на небесах, велел.       Кирилл смотрит на последние лучи солнца, которое вот-вот скроется за верхушками домов. Длинные тени, все еще погруженные в свет, совершенно обычные, мертвые и спокойные вызывают смутную тревогу.       Свет порождает тень.       Отсюда и простое правило – не порождать лишних теней, не привлекать их включенными лампочками. Есть в этом что-то первобытное, звериное, дикое – в темноте ты не видишь, но и тебя не видно.       В один глоток Кирилл расправляется с коньяком. В голове начинает приятно шуметь. Чем ближе опьянение – тем лучше ему даются порталы, то есть, воспоминаний становится больше. Не будь он таким специалистом по расставаниям разной степени тяжести, он бы, наверное, сходил с ума во время каждой попойки, слишком невыносимо было бы ему прокручивать то хорошее и плохое, что случалось когда-то, слишком сильным было бы желание попробовать все вернуть.       Но Кириллу повезло.       Он идет на балкон – на кухне дымить не хочется, – почти бесстрашный, потому что ну кто страшен человеку, который только что разбил целых два сердца? Андрей говорит, что просил темноту забрать его, и Кирилл его понимает.       Он смотрит то на постепенно загорающиеся огни города, то на кончик сигареты, еще один огонек. Почти не холодно. Почти не больно. Почти не страшно. Слишком много почти, но ни одной полноценной эмоции, все какое-то разрубленное пополам и искореженное, изуродованное.       Кирилл опускается на бетонный пол балкона, снова один, снова справляется с неведомыми сущностями самостоятельно, точнее, пока не справляется и, возможно, в принципе справляться не будет.       Расстояние от балкона до земли иногда кажется таким заманчивым.       Снова встряхнуться, как лохматая дворняга, отвлечься на телефон, чтобы не потерять контакт с реальностью и не начать проверять, действительно ли он может умереть – или же это просто сбой его мозга. Кирилл лезет в социальные сети, замечает сообщение от Андрея:       «Я на пересадке, напишу потом. Не волнуйся за меня. Пиши если что»       И стикер, дурацкий такой, совершенно не подходящий к ситуации, будто вырезанный из другой переписки. Постмодерн, хули.       Щелчком он отправляет окурок вниз и провожает его взглядом. Еще один минус Питера – его невысокие дома в центре не дают тебе даже иллюзии того, что ты в любой момент можешь оставить небольшой, но запоминающийся след в жизни города.