Хранительница счастья

      В кабинете Бали-паши, не покидавшем комнату хранителя султанских покоев даже после получения должности второго визиря совета, Махмуд-паша чувствовал себя немного неуютно, ибо по возвращению из плена ощущению равенства в условиях пленения и товарищества сменилось необходимостью вспомнить, что Малкочоглу был гораздо выше по положению и происхождению молодого и перспективного паши, так удачно приблизившегося к султанской семье в период болезни повелителя. — Я доверяю тебе одному среди всех в совете, Махмуд, — закинув руки за спину, Бали-паша расхаживал по комнате — Последи за ним, Дауд-ага опытный воин, но ты уж постарайся выяснить где и с кем он встречается, — зять султана поднял на молодого пашу взгляд — Нужно найти этого эфенди Хазретлери, вычислить предателя. Он где-то рядом, совсем рядом, не нашел настоящего предателя Лютфи-паша, поддался провокации. — Насколько свободно я могу действовать в отношении Вашего начальника охраны? — спокойно поинтересовался молодой человек, внимательно глядя на второго визиря совета. — Насколько посчитаешь необходимым для дела, — довольно усмехнувшись в пышные усы, ответил Малкочоглу — Надеюсь, что ты разыщешь предателя, Махмуд-паша, и повелитель его накажет. — Я сделаю все возможное, — молодой мужчина поклонился и с позволения мужа Хафизе-султан вышел из покоев, оставляя их хозяина в раздумьях над тем, что неплохо было бы сменить охрану Буколеона и проверить всех слуг. ***       Зуфар сосредоточенно двигал игрушечных солдатиков по расстеленной карте, изображая видевшиеся ему сражения, и каждый раз поправляя свои игрушечные полки, когда старший брат, мерящий шагами игровую комнату, задевал очередную фигурку. — Я говорил, что нужно поговорить с мамой о случившемся, — осуждающе глядя на сестру, сказал первенец Бали-паши — Ты должна была рассказать ей о том, что Хатидже-султан была здесь, что она не в себе. Но разве же ты меня послушала, — сетовал юноша. — Я собиралась, — возразила Таджия, рассматривая узор на подоле своего платья — Просто вчера это делать было неразумно и некогда, они с папой только вернулись, и я не хотела её расстраивать, — султанша тряхнула головой, перекидывая черные кудряшки за спину — И к тому же, — девочки вскинула глаза на брата — Фелиса-калфа ей обо всем наверняка доложила, она ей всегда обо все отчитывается. — Вот и что теперь делать? — султанзаде вздохнул и подошёл к окну, выходившему в сад. — Я послала в Топкапы весть Сюмбюлю-аге, — Амирхан обернулся и удивленно посмотрел на сестру — Что? — вскинула черную бровь единственная дочь Хафизе-султан — Он найдет способ сообщить об этом в правильном тоне отцу и повелителю, — Таджия подошла и встала рядом с братом — Мне все это очень не нравится, Амирахан, очень, — девочка задумчиво постукивала пальцами по подоконнику. — Ты так и не сказала мне, — брат смотрел на неё внимательно — Что же такого госпожа сказала маме, что она теперь в таком состоянии? — Мама просто устала, — уклончиво ответила черноволосая султанша — Потому и беспочвенные обвинения и злые слова Хатидже-султан так на нашу Валиде подействовали, — повторять все те обвинения, что вдова великого визиря произнесла в адрес матери, Таджия не хотела, потому что даже она сама боялась думать, насколько это были правдивые обвинения, раз Хафизе-султан так остро на них отреагировала. ***       Если бы Хафизе-султан могла предположить, что на нее обрушится такой поток ненависти сестры и такое количество обвинений, она бы к этому морально подготовилась, но Хатидже-султан была в её понимании человеком слабым, и жена Малкочоглу понадеялась, что у той не найдется сил на ярость и для повелителя, и для нее самой. Получив обвинения в убийстве братьев, несчастной крымской принцессы, обвинение в том, что она сама причина смерти своих детей, Хафизе неожиданно для самой себя пошатнулась, ощутив серьезный удар по самым больным местам. Хатидже-султан знала, что для её златовласой сестры было большой болью то, как она вела Сулеймана к трону, по этим воспоминаниям овдовевшая султанша и ударила, и теперь любимая дочь Селима Явуза не могла остановит поток слез, льющихся без остановки вот уже несколько часов, и заглушить ту ноющую боль, что терзала её сердце. — Госпожа моя, — Фелиса обеспокоенно склонилась над женщиной, лежавшей на кровати и проливавшей слезы — Госпожа, я умоляю Вас, скажите мне хоть что-нибудь, — жена Матракчи могла лишь гадать, что такого наговорила Хатидже-султан своей младшей сестре, что та впала в состояние истерики — Хафизе-султан, давайте Нура-хатун Вас осмотрит? Принесет Вам успокоительный отвар? — Оставьте меня, — Хафизе вытерла щеку и посмотрела на кулфу — Оставьте меня одну, — служанки повздыхали и молча удалились, однако долго предаваться страданиям у златовласой султанши не получилось, ибо не прошло и часа, как в покои стремительно влетел повелитель, за спиной которого маячил прибывший вместе с ним хозяин дворца и обеспокоенный Сюмбюль-ага, собственно и поставивший султана и пашу в известность. — Хафизе моя, — султан присел на край кровати, где свернувшись лежала его сестра, и осторожно погладил султаншу по растрепавшимся золотистым кудрям. — Повелитель, — женщина подняла на брата красные от слез глаза и всхлипнула, обнимая султана за шею и тихо плача. — Хафизе, душа моя, не плачь, — султан растерянно прижимал к себе сестру и гладил её по голове — Не терзай меня своими слезами, успокойся. — За что она так со мной? — Хафизе чуть отстранилась и посмотрела мужчине прямо в глаза — За что они все меня всю жизнь винят во всех бедах? Почему ты никогда не разделял своих сестер, а я для них всю жизнь чужая? За что же Хатидже так меня ненавидит? — Хафизе, — султан тяжело вздохнул — Не думай так о Хатидже-султан, она убита горем, ты же знаешь, — повелитель вытирал слезы, но на щеках женщины появлялись все новые и новые слезинки — Она сама не знает, что говорит, её боль… — О нет, Сулейман, — Хафизе усмехнулась сквозь слезы — Она знала, что говорила, она называла меня братоубийцей, — султанша попыталась успокоить дыхание, но у нее не получилось, и голос предательски дрожал — Она обвинила меня в смерти моих же детей, она знала, как сделать мне больно, — султан прижал сестру к себе и успокаивающе погладил по спине. — Тише, Хафизе, тише, — слезы любимой сестры заставляли его чувствовать себя абсолютно беспомощным, от чего Сулейман уже давно отвык, повелевая огромной империей — Даже если все так, и пусть они тебя не любят, пусть, то их дело, для меня ты всегда любимая и родная сестра, — падишах осторожно уложил женщину на подушки — Давай тебя осмотрит сейчас лекарь и ты немного поспишь, — зеленые глаза смотрели на него доверчиво — Я не хочу, чтобы ты заболела. — Хорошо, — кивнула султанша, позволяя подойти Нуре-хатун, дежурившей подле ее покоев все это время, но не решавшейся войти. ***       Шехзаде Джихангир, дурно себя чувствовавший, вместе с нянькой уехал в Топкапы гораздо раньше своих старших братьев, оставшихся в Буколеоне вместе с повелителем. Таджия, весь вечер напряженно наблюдавшая за тем, как шехзаде Селим и шехзаде Баязид норовят затеять ссору прямо за столом с повелителем, бросала на султанзаде Амирхана выразительные взгляды, и в конце концов не выдержала напряжения. — Повелитель, — Амирхан склонил голову над своей тарелкой так, что его усмешки над ангельским голоском сестры, умевшей в нужные моменты изображать из себя саму наивность, никто не увидел — Позволите мне показать шехзаде Мехмету и шехзаде Селиму мой сад? Они ведь в отличие от шехзаде Баязида еще ни разу там не были, — маленькая султанша устремила зеленые глаза прямо на падишаха. — Конечно, Таджия, — султан тепло улыбнулся племяннице — Мехмет, — повелитель перевел взгляд на старшего сына — Селим, — старшие шехзаде нехотя поднялись из-за стола и последовали за дочерью хозяина дворца, лица их были крайне недовольными, ибо оставлять ужин с отцом и Бали-пашей, ведущих беседу о делах государства, и идти смотреть на какой-то сад избалованной младшей сестры желанием оба сына Хюррем-султан не горели. — Франциск готовится к войне, — задумчиво вертя в руках кубок, сказал повелитель — Ему не терпится за свое пленение отомстить Карлу Габсбургу. Даже союз с женщиной рода Габсбургов не примирил двух этих упрямцев. — Франция предоставляет Османской империи невиданные экономические льготы, — не без удовольствия произнес Малкочоглу, ощущая гордость за то, что льготы эти были добыты мирным путем и, к тому же, его супругой — И сильный союзник в Европе был давно необходим, — Малкочоглу поднял глаза на султана и посмотрел серьезно — Но воевать сейчас для империи слишком рискованно. — Я знаю, о чем ты вновь начнешь мне толковать, — усмехнулся Сулейман — Требуется укрепление армии, новые орудия, укрепления границ — всё знаю, Бали-паша, ввязываться в полномасштабный военный конфликт сейчас мы не станем, — повелитель задумчиво погладил свою бороду — Не время, уладим все миром, в конце концов император Карл допустил ряд промахов, поставил себя в невыгодное положение, — султан улыбнулся — Силу мы уже показали, теперь османы покажут мудрость. — Повелитель, — в покои, где мужчины ужинали с сыновьями, тихо вошла Нура-хатун и поклонилась — Бали-паша, — женщина поклонилась. — Что с госпожой? — карие глаза Малкочоглу вновь стали беспокойными и устремили свой взор на лекаршу. — Госпожа уснула, — отвечала женщина — Я дала ей успокоительное. У Хафизе-султан нервное расстройство, она очень устала за последнее время, много тяжелого пережила, вот ей и стало сегодня дурно, — хатун запнулась, но все же произнесла — После приезда Хатидже-султан, наговорившей ей неприятных вещей. — Хорошенько присматривай за моей сестрой, Нура-хатун, — произнес повелитель — Я очень беспокоюсь о её здоровье. Может тебе в помощь прислать лекарей из Топкапы? — Благодарю Вас, повелитель, — женщина поклонилась — Только этого не нужно, все, что можно сделать, я делаю. Госпоже нужен покой и радость, тогда её здоровье вмиг укрепиться. Прогулки на свежем воздухе, хороший сон и питание быстро вернут Хафизе-султан в норму, — заверила Нура-хутун султана и пашу, после чего удалилась. — Хатидже-султан уже была здесь, — вдруг в тишине повисшего в покоях молчания произнес Амирхан — Когда Вас не было, отец, и когда Валиде уехала вместе с повелителем, — юноша вздохнул — Госпожа была очень расстроена, кричала, плакала и проклинала маму, называла её убийцей, — султанзаде поднял глаза на отца и дядю, внимательно и напряженно на него смотревших — Мы с Тажией были на занятиях в это время, хорошо, что султанши, приехавшие вслед за госпожой, успокоили её и увезли, а то Зуфар бы перепугался криков. — Хатидже-султан очень огорчена моим решением, — несколько мгновений султан молчал, а затем продолжил — Иногда по долго своему каждому служащему на благо империи османов приходится принимать непростые решения, которые ранят их самих и их близких, но они необходимы для соблюдения законов империи и её процветания, — больше за ужином к этому вопросу не возвращались, и султан, заглянув в покои уже спящей сестры, забрал сыновей и отбыл в Топкапы ближе к ночи. ***       Шах Хубан-султан была женщиной тщеславной, гордой и желавшей обладать властью, коей ей всегда было недостаточно. Вот уже несколько лет после рождения младшей дочери Неслихан султанша Династии жила в разных покоях со своим супругом, и ложе они практически не делили, потому поздний визит Лютфи-паши в её покои вызвал у черноволосой дочери Хафсы-султан легкое недоумение, выразившееся, впрочем, лишь во вскинутой брови и легком наклоне головы. — Госпожа моя, — мужчина с улыбкой склонился перед супругой и сделал шаг ей навстречу — Повелитель своим решением сегодня оставил меня на должности великого визиря Османской империи. — Я знаю, паша, — женщина холодно улыбнулась — Неужели ты думал, что о том решении мне неизвестно? — слегка насмешливый взгляд черных глаз скользнул по лицу вмиг погрустневшего паши, надеявшегося доброй вестью заслужить хоть на краткий миг благосклонность своей жены. — Думал, что Вас эта новость обрадует, — паша с сожалением отступил назад, понимая, что супруга проявлять нежности и хоть какой-то ласки к нему не собирается даже за принесенный им и столь желанный ей трофей — вторую должность в государстве, что когда-то принадлежала мужу её старшей сестры. — Я рада, паша, но это результат не твоих усилий, — женщина коротко махнула рукой — Возвращайтесь к себе, Лютфи-паша, я буду ночевать во дворце Хатидже-султан, ей нужна моя поддержка, — женщина накинула капюшон легкого темного плаща и вышла их покоев, оставив раздосадованного мужчину одного. Следом за черноволосой султаншей, гордо вышагивавшей по коридорам Топкапы, неотделимой тенью следовал высокий худощавый евнух, не сводивший с идущей впереди него женщины полных обожания и безграничной преданности глаз. ***       Дом Матракчи Насуха-эфенди был большим, но очень уютным, и стоял стенами своего сада вплотную к крепости дворца Буколеон, где жил его давний друг Бали-паша со своей семьей и где вопреки всем его недовольствам обожаемая Фелиса, много лет уже бывшая ему и женой, и матерью его двоих детей, с недавних пор вновь служила златовласой султанской сестре, правда, теперь на правах свободной женщины и личной помощницы, а не служанки. Вот и сейчас Фелиса вернулась домой уже после того, как Матракчи прибыл из Топкапы, и застала супруга в печальной задумчивости. Насух-эфенди сидел на невысоком диванчике и меланхолично смотрел на пылавший в камине огонь, вся его поза выражала глубокую печаль. Осторожно усевшись рядом с мужем, Фелиса обняла его за плечи и поцеловала в висок. — Насух-эфенди, — мужчина молча накрыл её руку, покоившуюся на его плече, своей ладонью и слегка сжал — Как прошло заседание совета? — Лютфи-паша Чалеби волею повелителя на законных основаниях теперь тридцать второй великий визирь Османской империи, — сообщил жене ученый и притянул женщину к себе, позволяя той удобно устроиться на его груди — Что нового в Буколеоне? — Приезжала Хатидже-султан, — мрачно молвила женщина — Уж не знаю, что такого она наговорила, только Хафизе-султан сначала плакала, а ты знаешь, что она этого почти не делает, потом в обморок упала, потом снова плакала. Султан с Малкочоглу приехали почти сразу, видно кто-то из детей послал во дворец весть, перепугались все ужасно. — Я видел госпожу, когда привез ей тело паши, — угрюмо хмуря брови, произнес Матракчи — Она будто обезумела от своего горя. — Ты очень беспокоишь меня, — Фелиса коснулась щеки мужчины и заглянула в печальные глаза — Я знаю, что ты считал Ибрагима-пашу своим другом, и для тебя это большая потеря. — У него даже достойной могилы нет, понимаешь? — горестно вздохнул паша — Каким бы он не был, я не верю, что он предал султана и сдал посольство испанцам, а его, столько сделавшего для этой империи, бывшего столько лет другом повелителя, придушили как собаку, — Матракчи невесело усмехнулся — И похоронили как собаку, ни вдове, ни детям даже некуда прийти выразить скорбь. — В предательстве этом покойный Ибрагим-паша и правда не виноват, тут скорее всего ошибка, — задумчиво протянула Фелиса — Но только султан давно был им недоволен, рано или поздно это бы случилось, — женщина осеклась и тут же посмотрела на мужа сочувствующим взглядом — Но мне правда жаль, что все сложилось так, и что тебе пришлось все это пережить, — верная помощница Хафизе-султан еще помнила, почему её семейное счастье случилось несколько позже, чем могло бы, и кто тому был причиной, но все же тоска мужа, любимого и бесконечно уважаемого, была для нее тяжелой — Все наладится, Насух, вот увидишь. — Нас ждут тяжелые времена, — покачал головой ученый — Как бы в этом всем уберечь шехзаде Баязида, — при мысли о воспитаннике лицо его чуть посветлело — И самим уберечься. — Мы со всем справимся, — и непонятно было, кого Фелиса, хорошо чувствовавшая надвигающиеся темные времена, больше пыталась утешить — мужа или себя саму. ***       Во дворце у Ипподрома было тихо, что в последние дни стало редкостью, ибо Хатидже-султан все чаще и чаще устраивала жуткие истерики и срывалась на слуг, по ночам бродила по коридорам дворца и громко звала казненного пашу, чем всерьез вызывала опасения за свое душевное здоровье у всех слуг, у младших сестер и у Дайе-хатун, долго служившей покойной Валиде-султан и безмерно любившей её старшую дочь. Шах Хубан приехала во дворец старшей сестры поздним вечером, когда сумерки уже сгустились настолько, что было видно звездное небо. Остановившись у входа во дворец, черноволосая госпожа вздохнула и возвела глаза к небу, и замерла — на балконе, стоя у самого края, Хатидже-султан с растрепанными волосами и в белой ночной рубашке безумным взглядом смотрела куда-то вдаль. — Хатидже, — испуганно прошептала женщина и бросилась во дворец, быстро поднявшись на второй этаж, султанша оказалась на балконе, где в нескольких шагах от её старшей сестры уже замерли служанки, стараясь не напугать госпожу и уговаривая её отойти от края — Хатидже, сестричка, — Шах медленно двигалась в сторону замершей и, казалось, никого не слышавшей женщины — Хатидже, я приехала тебя навестить, — черные глаза неотрывно смотрели в затылок замершей у края фигуре — Я так соскучилась, — оказавшись совсем рядом, жена Лютфи-паши обеими руками обхватила сестру за талию и прижала к себе — Хатидже, что же ты делаешь? — при помощи слуг черноволосой султанше удалось втащить сестру на балкон — Хатидже, посмотри на меня, — Шах Хубан с силой сжала подбородок сестры и повернула её лицо к себе — Что ты делаешь? — Ибрагим, — тихо шептала вдова великого визиря, блуждая абсолютно невидящим и бездумным взглядом по лицу младшей сестры — Ибрагим клялся, что не оставит меня. Ибрагим… — Шах-султан невольно вздрогнула от вида своей старшей сестры, но все же осталась подле нее. Лишь когда хозяйка дворца, опоенная успокоительным отваром, наконец забылась сном в своей постели, младшая дочь султана Селима тихо выскользнула из её покоев и медленно побрела по дворцу.       У дверей, за которыми был кабинет покойного визиря, Шах-султан замерла, поколебавшись несколько мгновений, она все же толкнула массивную дверь и оказалась внутри. Комната, большая и изысканно обставленная, была освещена, в камине полыхал огонь, и казалось, что хозяин кабинета вышел несколько минут назад, оставив на столе и раскрытый футляр со скрипкой и какие-то бумаги. С минуту женщина просто осматривала комнату, а затем затворила за собой дверь и медленно подошла к столу. Лакированный бок скрипки был теплым, струны ласкали тонкие пальцы, и на лице, столь холодной и застывшем в вечной горделивой маске, вдруг отразилась живая улыбка. Шах-султан любила в своей жизни лишь одного мужчину — покойного мужа своей старшей сестры, верного друга султана Сулеймана, с юношеских лет бывшего подле него и когда-то сумевшего пленить сердце самой гордой из дочерей султана Селима, и этого же мужчину она возненавидела, когда он посмел пренебречь ей, султаншей Династии и дочерью правящего султана.       Она всегда была в тени, в тени старших сестер для всех окружающих, в тени Хатидже для матери, которая старшую дочку любила гораздо сильнее, чем рожденную последней Шах Хубан, для брата и отца в тени Хафизе-султан, с которой все почему-то носились и обожали. Ибрагим, раб, пленник, не бывший ей равным, тот, кем она захотела обладать, тогда посчитал её ребенком, больно ранил её самолюбие и навсегда обратил её в своего врага. Она вышла за нелюбимого пашу, первого, кого предложил повелитель, и уехала, не желая видеть возвышение султанского фаворита, посчитавшего её недостаточно выгодным союзником и недостойной его любви женщиной. И потому она отомстила этому греку через столько лет, едва подвернулся случай, отомстила. Гордый, слишком гордый Ибрагим, наивный глупец, не понявший в их последнюю встречу, что она уже знает, какой его ждет исход, что предлагает свою помощь ему султанша не просто так, лишь ускорил свой конец речами о любви и верности её старшей сестре. Шах знала, что Ибрагим-паша не был виноват, но ей ничего не стоило подстроить все так, что Лютфи-паша нашел письмо, посланное неизвестным недоброжелателем Ибрагима-паши и перехваченное Шах-султан, письмо, в котором Ибрагима-пашу благодарили за оказанное содействие императору Карлу, письмо, в котором сообщалось о баснословном вознаграждении, которое получил за то паша. И Лютфи-паша клюнул на столь желанную им самим версию, и донес султану, и все решилось. Теперь грек Ибрагим покоится вечным сном в никому неизвестной могиле, а её сестра, та, в чьей тени она жила всю жизнь, сходит с ума от потери и обвиняет во всем ненавистную Хафизе-султан. Она отомстила за нанесенное ей много лет назад оскорбление, она стала женой великого визиря, она осталась в столице, теперь в руках её будут и власть, и деньги, и почет, но никогда не будет Ибрагима, и потому горячие слезы сейчас текли по её щекам, и глаза, казалось, навсегда ставшие двумя льдинками, были полны боли и тоски. ***       Луна озаряла спальню холодным серебристым светом, Бали-паша лежал на боку и задумчиво смотрел на спящую рядом супругу. Лицо её в лунном свете казалось белым словно сам лунный диск, тонкие черты его виделись не столь острыми как при дневном свете, темные ресницы едва заметно подрагивали. Малкочоглу минуло тридцать семь лет, он был крепким красивым мужчиной, вполне счастливым человеком, имевшим семью, высокую должность и уважение, и все же он чувствовал себя беспомощным мальчишкой, когда никак не мог защитить жену, обожаемую им до сумасшествия, от слез и страданий. Они были женаты десять лет, и все десять лет Бали-паша обожал златовласую султаншу, любил её, не желая знать и думать, что на самом деле может творить его обожаемая супруга. Ни слухов, ни очевидных вещей, которые бы открывали ему глаза на то, кем на самом деле является его любимая госпожа, зять султана предпочитал в упор не замечать, боясь, что это как-то переменит его отношение к жене, и лишь сейчас, пройдя плен и освободившись из него не без её непосредственного вмешательства, Бали-паша сдался и принял тот факт, что жена его не просто любимая сестра султана, не просто одна из женщин Династии, увлеченная благотворительностью и опекой шехзаде Баязида, а сильная, часто жестокая и хладнокровная госпожа, способная отдать приказ и убить, и оклеветать, и подставить. И вся эта правда, которую он все же решился принять, ничуть не переменила его отношения к жена. Он по-прежнему её любил, и вдруг стал очень хорошо понимать повелителя, несомненно знавшего о том, что сестра его далеко не ангел, но тем не менее, все ей прощавшего и безмерно ей дорожившего. — Когда-нибудь я расскажу тебе все о том, почему слова Хатидже сегодня так меня огорчили, — тихий голос женщины, продолжавшей лежать с закрытыми глазами, вывел пашу из размышлений — Я много ужасных вещей совершила за свою жизнь, Бали, но я все в своей жизни делала и дела во благо тех, кого я люблю, — султанша открыла глаза и пару мгновений смотрела на мужа — Я тебя люблю, Бали-паша, но к смерти Ибрагима-паши я непричастна. — Я знаю, Хафизе, — паша притянул жену к себе и поцеловал в макушку — И я ни в чем тебя не виню, — султанша сильнее прижалась к мужу и вздохнула. — Зато все вокруг винят меня в этом, и Хатидже меня теперь ненавидит, — жена визиря задумчиво крутила кольцо на своем пальце — Повелитель уже жалеет о своем решении, — голос вдруг перестал звучать еле слышно и устало — Я хочу, чтобы он перестал сожалеть. — Может тебе и удастся, — молвил паша. — Остерегайся Лютфи-пашу, — вдруг поднявшись на локтях и посмотрев мужу прямо в глаза, сказала Хафизе — А особо Шах-султан остерегайся, смерть Ибрагима-паши не без её помощи случилась так скоро, — султанша вновь легла и удобно устроила голову на груди супруга — Она настроила Хатидже-султан против меня, она очень жаждет власти, которой не было даже у Валиде. Обещай мне быть осторожным. — Обещаю, я буду предельно осмотрителен, — заверил жену Малкочоглу — А теперь давай спать, Нура-хатун говорит, что тебе нужно больше отдыхать. ***       Пока во дворце Топкапы кипели страсти после казни Ибрагима-паши в доме Капудана-паши Барбароссы царила совершенно другая атмосфера. Фахрие, оставленная на попечение самой себе по причине увлеченности Бейхан-султан делами сестер, с наслаждением готовилась к предстоящей церемонии помолвки, выбирая ткани для праздничного наряда. — Этот шелк не пойдет, — у дверей покоев стояла Таджия-султан и улыбалась старшей сестре — Ты в нем будешь выглядеть слишком бледной, — дочь Бали-паши подошла к султанше, окруженной портнихами и лучшими тканями — Да и как-то он недостаточно роскошен для моей драгоценной сестренки. — Тебе что-то от меня явно нужно, Хасна-султан, — усмехнулась Фахрие, но все же встала и обняла сестру — Поможешь выбрать? — дочь Ферхата-паши кивнула на разложенные ткани. — Конечно, — пообещала Таджия — Но если можно, то для начала мне бы надо с тобой поговорить, — черноволосая султанша выразительно посмотрела на служанок и портных. Фахрие-султан насторожилась и жестом отослала всех из покоев. — Что стряслось? — Фахрие усадила сестру рядом с собой на тахту и внимательно посмотрела в зеленые глаза — С Баязидом что-то? — Нет, слава Аллаху, он в полном порядке, — заверила девушку Таджия — Если не брать в расчет тот факт, что он постоянно ссорится с шехзаде Селимом, вчера они друг друга даже за ужином с повелителем задирали. — Тогда о чем ты хотела поговорить? — Фахрие, ты можешь рассказать мне об одном человеке? — дочка Хафизе-султан чуть склонила голову набок и посмотрела на сестру пронзительным взглядом. — И о ком же ты хочешь знать, Таджия? — этот взгляд младшей султанши Фахрие не любила, обычно он не предвещал ничего хорошего, а лишь очередное копание в том, в чем им в силу возраста еще обеим участвовать не стоило. — Кто такая Айбиге? — Фахрие изумленно посмотрела на задавшую вопрос девочку — И почему Хатидже-султан обвинила мою мать в её смерти. — Она была здесь давно, — после долгого молчания начала султанша — Родственница покойной Валиде-султан, крымская принцесса Айбиге-хатун. Хафизе-султан тогда была беременна, должен был родиться мальчик, — Фахрие поднялась и отошла к окну — Айбиге влюбилась в Бали-пашу, и даже осмелилась его поцеловать, это увидела твоя мать. Была большая ссора, Валиде-султан так злилась на племянницу. Как-то в Буколеоне был ужин, там была Айбиге-хатун, — невеста Хасиба Реиса вернулась на тахту и села рядом с Таджией — Я не знаю как там все было на самом деле, но говорят, что она толкнула Хафизе-султан, госпожа упала с лестницы, и ребенок умер, родился раньше срока, мертвым. Хафизе-султан тогда еле выходили, а потом повелитель отослал Айбиге-хатун в Крым. — И до Крыма она не доехала? — предположила Хасна, даже боясь представить, что мать сделала с этой принцессой за смерть ребенка и нанесенное оскорбление. — Ну почему же? — усмехнулась Фахрие — Доехала, в целости и сохранности доплыла, даже замуж выйти успела, только вот незадача, упала с лестницы, возвращаясь из хаммама, и умерла вместе с ребенком, что носила под сердцем, — дочь Бейхан-султан смотрела на сестру в упор. — Странное совпадение, — многозначительно покивала головой Хасна — Всевышний всем воздает по заслугам. — Ты Хатидже-султан не слушай, она сейчас не в себе, — посоветовала Фахрие — И брату старшему об этом не рассказывай, и сама не вспоминай, что было, то прошло. — Да, прошло, — задумчиво сказала Хасна и вдруг улыбнулась, вскинув на сестру веселый взгляд — Ну давай выбирать тебе ткани для платья, зови портних.