Моя Луна. Мой спутник.

Луна понимает, что выглядит глупо, только выйдя из дома О’Коннелл и заметив ее абсолютно безэмоциональный взгляд. Билли сидит в машине с открытой дверцей и лениво водит пальцем по экрану телефона. На голове красуется черная шапка, а из-под нее выглядывают аккуратно уложенные синие волосы, однако все равно выглядящие слегка небрежно. Длинного маникюра нет и в помине. — Классно выглядишь, зайчик, — кивает и растягивает улыбку до волчьего оскала. Она волчица, сравнивает Луна, рассматривая океанскую пену в радужке томного взгляда. Билли задерживает взгляд на своей одежде, которая висит мешком на стройном теле девушки. Ничего классного, думает Луна, смотря на худые в синяках колени, которые она с трудом разбинтовала. Тощие палки, не иначе. Она похудела за несколько дней со всеми этими кошмарами. Волосы вьются после душа, падая белесой копной до поясницы, а грудь, ну надо же, даже ничем не прикрыта, поэтому выделяется сквозь тонкую ткань белой футболки с изображением какого-то мультяшного пса с разинутой пастью вместо милой мордашки. И эти шорты… Они ей велики, благо, есть резинка, поэтому она их не потеряла, пока спускалась по лестнице. — Глубоко извиняюсь, но на твой нулевой размер у меня нет ни одного бюстгальтера, — Билли без зазрения совести тыкает ладонью в слега выпирающий бугорок и улыбается, как озабоченный маньяк. — Ну точно, нулевка! Не парься, зато так жить легче. Луна от стыда закрывает покрасневшие щеки ладонями, а вместе с ними и половину лица. — И вовсе не нулевка… — Не нулевка, так не нулевка, — Билли открывает дверь машины с другой стороны. — Садись быстрее, а то опоздаем. Нужно было тебе чего-нибудь теплого дать, ведь замерзнешь, когда мимо леса будем проезжать. Ничего, включу обогреватель. Внедорожник плавно скользит по дороге. Мимо пролетают высокие сосны. Пахнет сырой землей и грибами. Солнце светит позади, освещая путь, и Билли вновь жует мятную жвачку, пытаясь переключить одной рукой тошнотворные, как она выражается, песни. Наконец раздается спокойная мелодия игры на пианино, и Айлиш довольно расплывается в сидении, непринужденно касаясь руля. Луна все еще пытается справится со смущением, прижимая ладони к пылающему лицу, и коситься на ледяное безмятежное настроение синеволосой. — Билли, — неуверенно начинает Луна, — это, конечно, не мое дело, но, что это за бумаги у тебя там на столе лежали? Журналы какие-то и стихи… Я думала, ты такое не любишь. Ну, в смысле, искусство. — Почему не люблю? — Билли устало моргает, и только сейчас Луна замечает красную сетку капилляров возле зрачков. Такое бывает во время бессонницы. — Я… Это моя работа. — Ты работаешь в каком-то журнале? — Нет, я даю этим журналам работу. Я типо кумир миллионов, — Айлиш умолкает, кажется, на целую вечность, а потом как-то ненавистно выплевывает. — Да, точно в другом мире. Там меня любят и ненавидят, и, как боготворят тысячи, так и хотят убить единицы. Луна представляет, как Билли стоит на сцене… Поет? Танцует? Картинка глупенькой звезды никак не умещается в рамки созданного образа потусторонней серьезности и маниакального поведения. Айлиш, наверное, шутит… Зачем ей говорить правду? Но Луна смотрит на нее и понимает, нет, не врет. В такую роскошь трудно не влюбиться, а голос, наверняка, приятный, если добавить в него хоть немного эмоций, кроме отстраненности и угрюмости. А еще у нее дома огромный черный рояль! Не для интерьера же он у нее стоит, хотя богатых и не такому учат… — Ты поёшь? — тихо спрашивает Луна. — Пою… — тихо отвечает Билли, и ее образ обрастает новыми для Луны красками, и сама она словно спускается к ней на одну ступеньку. — Извини, просто у нас в этой глуши ни телевизора толком, ни телефонов, а интернет только в одном единственном кабинете. Про радио вообще молчу, но девчонки о чем-то трепались… Только, знаешь, их слушать, себя не уважать, — Луна разворачивается к Билли, пытаясь уловить ее эмоции, но это так же бесполезно, как ловить рыбу во время шторма. — За что ты извиняешься? Ты же не обязана меня знать, и вообще, никто никому ничем не обязан, — Билли заворачивает в сторону длинной изгороди, и машину начинает потряхивать от дороги, на которой то и дело попадаются небольшие валуны. — Споёшь как-нибудь? — Даже станцевать могу, если хочешь, — Билли, наконец, улыбается, а Луна вновь ощущает красные пятна стыда. Ну что эта Айлиш себе позволяет? Билли останавливает машину у главного корпуса. Вокруг тишина, голоса сверчков и шелест редких деревьев, посаженных на территории интерната. Айлиш снимает шапку и трясет головой, от чего окрашенные локоны опускаются ей на лицо. Луна молчит и только дышит тихо-тихо, боясь выдать себя этим звуком. Она только сейчас осознала, что с Билли ей уютно, и поэтому ей не хочется покидать ее общество и возвращаться в обшарпанный притон. — Дойдешь сама или проводить? — Билли устало трет переносицу, и Луне становится ее жалко. — Нет, не нужно. Я сама доберусь, — она сминает в руках концы футболки, — спасибо, кстати за одежду и за все, за все остальное. — Билли пожимает плечами, мол, ничего особенного. — Я верну. — Давай уже, прыгай, зайчик, — Айлиш небрежно открывает дверцу машины, то ли стараясь натянуть на итак каменное лицо еще более гранитную маску, то ли пытаясь скрыть чуждые для нее эмоции нежелания оставаться вновь одной. Касается пульсирующей венки на шее Луны и слегка надавливает. — Зачем? — шепчет Луна и словно ждет, когда расстояние между ними сократится до миллиметра, но Билли резко одергивает ладонь. — Просто пиздец, как бьется... Хватит трястись, словно тебе год и восемь месяцев! Иди уже! Луна выходит из машины и, не говоря не слова, идет по дороге к зданию интерната. Свежий воздух и теплое солнце идеально гармонируют. Солнце вообще редкость в этих местах, поэтому, думает она, пусть эта Айлиш уедет уже, потому что не выносимо идти и ощущать на своей спине прожигающий взгляд, словно тебя высекают из камня. Как только она открывает двери школы, шум уезжающего внедорожника с трудом различается где-то за изгородью. Она вновь вернулась в исходную точку. Так странно опять чувствовать себя собой. Точно Билли уезжая забрала себе и какую-то ее часть, поэтому Луна ощущает себя не до конца той самой девчонкой, на которую все плевать хотели. Она будто заново родилась, оставив себе тоже имя и тело. — И где вас носило, позвольте узнать? — преподаватель биологии возвышается над ней, словно туча, единственная в этот безоблачный день. И откуда она только взялась? Было же так тихо и спокойно… Миссис Верд хватает ее за локоть, осматривая как самый настоящий педиатр с ног до головы. — Бог мой, во что ты вырядилась? Где школьная форма? Это что, шорты? Что за подъездно-гаражный стиль? — Простите, — Луна пытается выдернуть руку из цепкой хватки. Так ее даже Билли не хватала, точно щипцами, — вчера я пролежала в лазарете, потому что неудачно упала, — она, словно в подтверждение своих слов, кивает на разодранные колени, — а одежду мне мисс О’Коннелл одолжила. Моя была грязной. — Какая мисс О’Коннелл? Она уехала еще позавчера! Ей делать больше нечего, как только возиться с тобой? — женщина дергает Луну на себя, пытаясь завести ее в здание. — Придумала то же! Тебе шестнадцать! Кому ты нужна, кроме себя? Наверное, ошивалась где-нибудь с пацанами, уж я ли не знаю! Гнев внутри Луны закипает с какой-то геометрической прогрессией, но она упорно молчит. Где ей доказывать свою правоту, когда главный весомый аргумент укатил на четырех колесах? Навстречу к ним из темного холла тащится мужчина средних лет с каким-то пакетом и удочкой. Его брови сведены, а сам он напоминает лесоруба, потому что широкие плечи едва не задевают ее и миссис Вурд. Свободная майка чем-то измазана, как будто машинным масло, и тот того гляди и плюнет, даже не задумываясь. — Здравствуйте, Родж, — мягко приветствует амбала учитель биологии. — Ну как? Поймали вашего монстра? — Эта тварь весь лес своими следами пометила! — он напрягает руку, растопыривая пальцы и показывая ладонь размером с кратер. — Вот такая лапа, только еще больше раза в два, да еще и с когтями как у росомахи! Вот, — Родж показывает мешок, который звенит чем-то металлическим, — поставлю капканы. Уж если и тяпнет меня, то его из ружья да и порешаю. Будет мне тут шастать в лесу! — Будет вам, Родж... Вдруг это медведь или волк? — Ну нет! Я пол жизни провел в лесу, и знаю, как выглядят дикие животные, а эта тварь, — он наклонился к самому уху миссис Верд, отчего запахло сигаретами, — шестилапая или, даже боюсь ошибиться, восьмилапая! Луна давится на секунду своим страхом, но ни Родж, ни миссис Верд не обращают на нее внимания. Лесник начинает увлеченно рассказывать о таинственном обитателе леса: сперва это огромный паук с длинным туловищем, потом летучая мышь размером с дерево, и напоследок — волк с шестью лапами и с пустыми глазницами. Луна смотрит на него, как на сумасшедшего, а потом вспоминает себя... Может им лекарство добавляют в столовскую еду? Родж не кажется полоумным, однако стоит, машет руками и бьется в истерике, гремя железными тисками в полу разодранном мешке. Но из его рассказов так и не понятно, на что конкретно он зол... Ну монстр. Ну подумаешь. Кому он плохо делает, даже если это какой-то новый вид животного. Также опасны и медведи, и кабаны... Что теперь всех убивать? — Какой ужас, ладно, идите, ставьте свои капканы, только будьте осторожны, ради бога, — смеется учительница, а Луна смотрит вслед удаляющемуся леснику, подмечая его тяжелый шаг. Это походка не лесника, а убийцы, и взгляд серых глаз тому подтверждение. Она представила, как возможно будет мучиться пойманное животное. Разве это не их лес? Какова вероятность, что в капкан угодит какой-то мутант? Ее передергивает, когда она вспоминает кровь на собственной руке, но даже тогда она не желала ничьей смерти, поэтому и не понимала, как можно хотеть кого-то убить. Это противоестественно! Даже страшней, чем ужасы, ее одолевающие! Потому что чьей-то смерти желает человек! Ведь для монстра это нормально — хотеть убить — для человека же неправильно и дико... — Я могу сама дойти до спальни, — шепчет Луна, предпринимая последнюю попытку уйти от нравоучении миссис Верд. — Поздно, деточка! После уроков! Сейчас у вас химия, — женщина останавливается у белой двери, когда звенит звонок, оповещающий о конце урока. Учительница отпускает локоть Луны и смиряет ее гневным взглядом, словно мало было наказания. — Только попробуй сбежать с этого занятия! Уходит, и стук от ее туфель тонет в общем гаме выбежавших на перемену детей.