Сердце зверя

В комнате было темно, только шторы подсвечивались золотой пылью солнца. Маленькие искорки накрыли лицо Людвикаса. Кровать была жесткой и совсем неродной, но она так же не выпускала его по утрам. Тревога от первого дня съела все силы, и на капризы их совсем не осталось. Шум от каблуков раздавался по всему коридору. Расползались голоса по стенам. Людвикас вздохнул, с тяжестью поднимая грудь, и снова закрыл глаза. Скрипнула дверь. Торопливый цокот маленьких, вероятно, детских туфелек приближался к нему. — Миссис Лабиен! — раздался голос Гэрри прям над лицом Людвикаса. В ответ — уверенный, властный цокот каблуков. Миссис Лабиен влетела в комнату, встряхнула Людвикаса, но не получила реакции. Выбежала из комнаты. Людвикас едва оторвал голову от матраца, спросонья не понимая, что происходит. В комнату вбежала Джавида с Веддилией. Она схватила медвежонка за горло и залила в его глотку какое-то зелье. Людвикас так испугался, что поперхнулся жидкостью и закашлял. На вкус это была обычная настойка от кашля. Миссис Лабиен облегченно выдохнула, а Гэрри потянул ее за юбку. — Миссис Лабиен, он не болен, он чужак! — Это все вода охотников, — строго произнесла Джавида. — она травит его. — Господи... — Миссис Лабиен выдернула юбку из рук Гэрри и перекрестилась, — ты можешь его вылечить? — Да не болен он! — Мне нужно осмотреть его дома, дай мне лошадь. Миссис Лабиен кивнула и вышла прочь, а медвежонок за ней. Двери громко хлопнули, и Джавида до боли сжала руку Людвикаса. — Ты совсем дурной? Дрыхнуть в вампирском доме?! Людвикас болезненно запищал. Джавида зажала его рот ладошкой. — А ну замолчи! Услышат! Ты хочешь, чтобы они услышали? Людвикас замолк и вытер слезы. — Какого черта этот вампиреныш все знает? Где ты уже прокололся?! Ведьма замахнулась на Людвикаса, но тот ловко увернулся. Джавида оскалилась, но тут же сочувственно смягчилась. Она указала на одежду, и медвежонок послушно надел синюю накидку. В коридоре носились вампирята, как стая воробьев, и только Гэрри стоял в стороне у выхода. — Заберите и не возвращайте. Джавида вела Людвикаса дальше, не удостоив его и взглядом. Медвежонок едва поспевал за ней. Он дважды наступал на подол оранжевой искрящейся юбки, а на третий раз пустил по ткани стрелку. — Ты почему не на уроках, кровососик? — Джавида сладко улыбнулась — Разве забыл, что сейчас полдень? Джавида с наслаждением распахнула дверь, впуская горячий свет, и недовампиренка окатило солнцем. Он зашипел и отскочил в тень. Красная кожа стягивала маленькие пузыри. Людвикас сжал обиженно губы, поправил капюшон накидки и выбежал вслед за ведьмой. Миссис Лабиен уже ожидала их рядом с белой лошадью. — Слушайся Джавиду, и она поможет тебе вылечиться, понял? Людвикас механически кивнул. Джавида ударила вожжами, и лошадь устремилась вперед. — Держи капюшон крепче, иначе обожжешься!

***

Сажа на крыше, словно тень пожара, растекалась по кронам деревьев, окружавших избу ведьмы. Сама постройка выглядела аккуратно и чисто. Джавида спешилась и подала руку Людвикасу. Он недовольно взглянул на ведьму, а та лишь усмехнулась. Пока ведьма привязывала лошадь к дубу, Людвикас огляделся: вокруг дома бродила ослиха с очень умным, но беспокойным взглядом. — А, не обращай внимание. Коллега случайно прокляла изменщицу, а расколдовать обратно не смогла… Ну, не стой, проходи. Джавида скрипнула дверью и впустила гостя. Людвикаса встретило такое обилие свечей разной формы и цветов, которое он в жизни не видывал. На полу мелом был очерчен круг с шестиугольником. По углам стояли два зеркала, две свечи и два звериных сердца. Людвикас сморщился. В доме стоял резкий запах крови и горелого мяса. Каждый уголок пропитался ненавистью. Ее зловоние было настолько резкое, что у Людвикаса защипали глаза от слез. Кажется, с утра здесь была крупная ссора. Он забегал взглядом. В центре фигуры на полу въелось темное пятно — от него тянулась коричневая дорожка к приоткрытой двери. Людвикас взглянул во тьму. В комнате лежало тело. От затылка до пят пополз холод. Людвикас как можно быстрее отвернулся от двери. — Это что, твоя наставница? — Книгу я не получила, поэтому пришлось платить своей жизнью за ваш обряд, — ведьма прикрыла дверь, — но не буду же я платить своей жизнью за косяки мужичья, — Джавида подмигнула. — Поэтому я чуть-чуть поменяла обряд и... забрала ее ядро к себе. — Ядро? Людвикас вдруг переменился. Ведьма играючи улыбнулась. Она провела пальцем по подбородку медвежонка, поворачивая его к столу с грудой цветных камней и больших кувшинов с разными травами. — Да, у каждой ведьмы есть ядро жизни. Оно хранит магию и определяет наш срок жизни. Ее подходил к концу, она решила забрать мое тело и ядро, чтобы жить дальше. Ваша просьба и стала поводом... ну не важно... — Расскажи! Расскажи! — любопытные глаза Людвикаса загорелись. Ведьма зажгла свечи вокруг Людвикаса и разложила травы с камнями. — Все тебе расскажи... мне что с этого будет? Людвикас неловко опустил глаза. — А что ты хочешь? Ведьма засмеялась, и пламя свечей задребезжало. — Да что ты можешь мне дать, дите? Мне уже Людвикас оплатил все твои хотелки... то есть Неоптолем, ты понял. Джавида посмотрела пустыми глазами в окно. Комната погрузилась в тишину на какое-то время. Повеяло слабым запахом, напоминавшим тоску. Это сквозняк или отголоски эмоций ведьмы? Затем Джавида, будто опомнившись, проговорила: — Хорошо... Стала ваша просьба ей поводом. Плати за обряд, говорит, или книгой, что вы украли, или жизнью. Книгу, как ты понял, я не получила... кто-то спер ее, когда Людвикас спрятал ее, да… — взглядом Джавида подожгла траву вокруг медвежонка, — пришлось платить жизнью... Остекленевшие глаза наблюдали за огнем вокруг Людвикаса. Но он и ухом не повел от ее колдовства. — И вот во время обряда я кое-что поменяла... и силы наставницы, как и остатки годов перешли ко мне... Ведьма победно захохотала. Из ниоткуда в воздухе появился пузырь воды и лопнул над головой Людвикаса. — Ну, что же, Людвикас, который больше не Неоптолем, послушай-ка, что вы со своим дружком натворили... Ведьма рассказала, что теперь он хуже чувствует эмоции других, но стал сильнее физически. Теперь солнце будет его больно щипать, зато он получил толику вампирского гипноза, которым можно расположить к себе жертву. Все видят в нем Людвикаса. Вампира. Заклинание похоже на живое существо. Оно рождается с первых слов и умирает с последним. Таков его короткий цикл жизни. Его главное предназначение — умереть, исполнив свою суть. Но так как обряд не завершился, заклинание осталось жить. Оно не будет работать в полную силу. Где-то даже сбоить. Однако оно будет преследовать заклинателей, чтобы завершить обряд. Поэтому, если Людвикас будет вести себя не так, как подобает вампиру, то и заклинание спадет с тех, кто это заметит. Они узнают, что все было обманом. Как Гэрри. Он пока единственный, кто понял, что медвежонок — не Людвикас. — Поэтому не смей спать и есть рядом с вампирами, не проявляй эмоции. Если захочешь что-то из этого, тебе придется прятаться или бежать ко мне, — ведьма дала свечу, — зажигай ее, когда идешь в лес, она подскажет, где я. — А есть зелье, чтобы я не спал и не ел? Джавида медленно помотала головой. Ведьма смяла рукав, вытерла глаза и нос. Она не хотела, чтобы это кто-то видел, но ее сжатые губы, не смотря на ее усилия, дрожали. Она осталась совсем одна. — Каким был Люд... Неоптолем? Джавида грустно улыбнулась. Она подала тарелку с едой. — Он был как говорящая кукла. С пустыми, но проницательными глазами. Упрямый для всех, а со мной податливый. Ни разу не попросил крови моей, хотя для них она самое желанное лакомство. Джавида повела рукой по воздуху, тряпки скользнули к деревянному полу, чтобы оттереть засохшую кровь. — Мертворожденные холодные по своей натуре, но издевок не понимают. Поэтому научись не реагировать на обзывательства. Но зато, если начнут драку — бей от души, ведь совести у них нет по природе, — Джавида подмигнула. — То есть, сейчас он... — Пробует все чувства на вкус. Кабы он не умер там... Джавида вышла на улицу, а Людвикас за ней. Хоть она и улыбалась, за ней тянулся шлейф печали и опустошенности. — Ты вот что, — Джавида кинула ведро в колодец, — сиди-ка ты в замке, да лишний раз не нарывайся, ведь если они узнают, что ты чужой, тебя выпьют на месте. Притворись больным, но не сильно, чтобы тебя Веддилия лишний раз не трогала с графом... как его... А, не важно. Самое главное, сиди тихо и учись, или для чего ты там решил стать вампиром? А точно, спасти семью... Джавида вдруг засмеялась и тут же умолкла, доставая ведро из колодца. Подала его лошади, дав отпить воды. Людвикас печально улыбнулся, смотря в гущу леса. — Он так же смотрел в лес после встречи с тобой. Так все странно. Вроде бы он сделал все, чтобы предотвратить трагедию, но гнетущее чувство краха теперь царапало изнутри не только его: оно распространилось и на маму, и на сестру, и на Джавиду, что лишилась своего единственного друга. Теперь совершенно неясно, что происходит сейчас с Неоптолемом! Людвикас даже не мог понять, что он чувствовал по отношению к вампиру! Его будто обманули, потому что он думал, что Неоптолем побежит в его поселение! А не сбежит вовсе. А Неоптолем просто убежал. Что же. Надо было это предвидеть. Мама всегда говорила, силы оборотня даны для предвидения следующего шага врага. И домой уже не вернуться — там зарежут. Придется научится жить без семьи. И Джавиде тоже, судя по омраченному ее лицу.

***

Копыта тихо ступали по мягкой траве, похрустывая стебельками. Людвикас давно перестал следить за дорогой, он достал из кармана желтый платок с криво вышитым на нем очертанием меча и долго рассматривал его. Единственная вещь, которая напоминала ему о доме, — подарок сестры. Ее пытались научить шить, но в этом она совсем не преуспела. Айрис даже здесь показала свой воинственный характер: вышила вместо радуги кровавый меч. Подумать только, она теперь его ненавидит. Как бы хотелось еще раз, хоть одним глазком, увидеть сестренку. Что бы он отдал за это? За шанс извиниться. За еще одну попытку спасти семью от судьбы.

Свист.

Что-то влетело в лошадь. Кобыла заржала, поднялась на дыбы. Людвикас не успел схватиться за вожжи, он выскользнул из седла прямо на траву. Лошадь за две секунды исчезла из виду. Что произошло? Людвикас повернул голову. В пяти метрах от него стояла Айрис, сжимающая корзинку яблок в руке. — Думал, сможешь убежать от расправы? В руках ее сверкнул нож. Он, кажется, не был серебряным, но и Людвикас не вампир — его убьет любой нож. Медвежонок вскочил. Айрис зарычала, подняла нож над головой двумя руками. — Умри! Людвикас сорвался с места. Сердце заколотилось. Дыхание участилось. Встречные ветки резали лицо и руки. Ноги несли прочь. Но запах Айрис становился ярче — она приближалась. Нож вонзился в ногу, Людвикас вскрикнул и повалился на землю. Боль разгоралась по всей ноге. Дрожь била по спине, мешала медвежонку подняться на колени. Айрис выдернула нож. Замахнулась. Людвикас перевернулся на спину. Он вцепился в летящее лезвие. Кожа на ладонях разошлась, по рукам потекла ярко-красная кровь. Айрис навалилась на рукоятку, вдавливая что есть мочи нож в Людвикаса. Но нож никак не сдвигался с места. Айрис вырвала нож. Людвикас рванулся вбок — сталь вонзилась в землю. Медвежонок покосил взгляд. Лезвие торчало из земли у его виска. Немного левее — и оно проткнуло бы глаз. Людвикас почувствовал страшную дрожь внутри Айрис. Она смотрела прямо на нож. Медвежонок боязно повернул голову, чувствуя, как его сердце сжалось и не хотело разжиматься от увиденного. Нож воткнулся не просто в землю, а в желтый платок. Людвикас слышал, как пульс Айрис отбивал марш смерти. Его смерти. Маленькая медведица вытащила платок и слезла с Людвикаса. Она часто заморгала, не в силах оторваться от вещи. Платок трепыхался в ее руке. — Откуда он у тебя? — голос задрожал. — Он бы никогда с ним не расстался, — взгляд покрасневших глаз пронзил Людвикаса насквозь, — даже если бы умер. Людвикас вытащил нож из-под Айрис. Она хлопнула рукой по земле, туда где лежал ее нож. Айрис подняла голову. У кончика носа — острие. Стук сердца Людвикаса эхом катился по его ушам. — Это было сделано ради вас. Каждое слово Людвикаса дрожало в воздухе. Он еще никогда в жизни не приставлял к Айрис так близко оружие. Даже во время тренировок. Он едва держал эмоции при себе. — Ты ни черта не понимаешь. Людвикаса сжигала буря злости, исходящая от Айрис. Она была настолько сильной, что перекрывала запах от эмоций Людвикаса. Он скривился. Ни черта не понимает? Он буквально отдал все, чтобы остановить эту войну! — Это ты ничерта не понимаешь! Я просто хотел помочь! Людвикас осекся. Он посмотрел в округленные глаза Айрис. Он не мог их прочесть. Он впервые в жизни ничего не мог прочесть в них. О чем она думает? Он не чувствовал ее запаха. В Людвикасе оглох зверь. Но проснулся мертворожденный. Именно он удержал нож от лица и наставил его же. Айрис смотрела сквозь него, пытаясь что-то увидеть. Охладевшие, ледяные чужие глаза инородно сидели в глазницах его сестры. Рука бросила нож на землю. Людвикас убежал. Он все бежал, а глаза стояли позади него и смотрели на него. Его несли ноги не зверя. Мертворожденного. Он выбежал из густого леса и понял: уже почти ночь. Лошадь бродила около замка. Никто ее и не приметил. Людвикас прошмыгнул в свою комнату. Он сел на кровать и посмотрел на руки. Порезы, которые оставила Айрис заживали. На глазах. — Эй, чужак, — в дверях появилась голова Гэрри. Людвикас на него устало посмотрел. Вот его сейчас ему не хватало. Гэрри вошел в комнату с миской еды. Медвежонок беззвучно дошел до кровати, сел на табурет. — Можешь не сопротивляться, я ведь знаю, что ты не Людвикас. Это я сейчас не про твои медленно заживающие раны и то, что ты во дворе разревелся, нет. Я про то, что у тебя в глазах воля. В отличие от него. Гэрри смахнул тетради со стола и поднял цепочку с красным крестиком. — В одной церкви для бедняков такие раздают. Он же вроде в прошлой жизни не бедняк был… Он его таскал всегда с собой, будто это было чем-то важным, 一 Гэрри повертел крест между пальцами, 一 интересно, почему сейчас оставил?.. — Гэрри сморщил краешек губ, — для тебя что ли..? Нет, потому что ему было все равно. Мертворожденным всегда на все плевать. Это могло бы быть их преимуществом, но они так же глухи к чужим чувствам, как и к своим, не понимают целей… и поэтому кукловоды из них так себе. Гэрри зачерпнул ложкой немного еды. Поднес ее к Людвикасу, но медвежонок проигнорировал ее, безынтересно смотря на Гэрри. — Почему не ешь? Я же вижу, что ты не вампир, а не вампир не может без еды. Людвикас молчал. Гэрри оставил миску на стол. — Как пожелаешь, но знай, от того что ты не Людвикас, я презирать тебя меньше не стану. Потому что низшие глупые. А ты повелся на обман низшего. Гэрри провел по двери пальцами. — Удачи, глупенький. Дверь тихо закрылась. Людвикас покосился на еду. Как жаль, что Гэрри не предположил, что Людвикас — оборотень, иначе бы знал, что оборотни могут учуять запах отравы в еде. Ах, как жаль. Красный крестик. Жалкий и деревянный. Или что-то значащий для него, но случайно оставленный? Людвикас взял в руки. Запах ладана, свечей и крови веял тревогой. Ничего не понятно. Людвикас спрятал крестик в карман. Здесь небезопасно. Каждую ночь и день, каждое утро и каждый вечер. Они все хотят убить его, а потом и оборотней. Или оборотни вампиров. Да как разорвать вражду!? Хоть помирай ради мира! Людвикас повалился в постель, сворачиваясь в кокон из тряпья. — Мы же не лисы и куры — мы волки и лисы, мы даже людей не едим, чем мы враги? — вырвалось вслух. — Вот если бы был способ… Стук в дверь. Миссис Лабиен. Она мягко вложила его руку в свою и увела из комнаты. Людвикас посмотрел вверх. Миллионы свечей ярко горели, освещая расписной потолок и картины на стенах. Интересно, это работы известных художников, или же их рисовала бывшая графская семья? Лестница, широкая и слишком тихая, не издавала ни звука. Гладкие резные перила скользили под пальцами, будто их полировали тысячи слуг каждый день. Малиновый ковер под ногами — слишком мягкий, такой шерсти нет ни у одного зверя. Лестница закончилась, Людвикаса встретил коридор нежно-голубых дверей. Одна приоткрылась. Детская? Людвикас заглянул в нее: много места, много света, шкаф, потолок с лепниной. Перед ним тут же оказался вампиренок. Он громко захлопнул дверью перед носом Людвикаса. Он понял: все дети, миссис Лабиен и сам граф — они живут наверху, а он и слуги мертворожденные на первом. Вот тебе и иерархия. Теперь понятно, почему вампиренок так хотел сбежать из дворца. Он совсем не их сорта. Но Людвикас не почувствовал по этому поводу никаких эмоций. Ни кипучей злости, ни кислой досады. Как будто бы внутри него освободилось место. Пустая, ничем не заполненная полка, где раньше могли бы быть и зависть, и обида, и грусть. Миссис Лабиен потянула его дальше, на третий. Снова коридор. Теперь он был устлан темным бордовый бархатом. Он вел его в большой светлый зал с синими стенами и плотно задернутыми шторами. С потолка на медвежонка глазели ангелы. Они развели руки с крыльями, чтобы показать их собственную коллекцию музыкальных инструментов, которые стояли везде, самые разные — большие и маленькие. Миссис Лабиен взяла один из них. Людвикас такое видел в городе, на ярмарке. Ах, это звали скрипкой! Он точно помнил, как она завораживающе пела! Она могла заливисто смеяться и горько плакать. Медвежонок стоял и, почти не мигая, смотрел на нее. Веддилия вложила скрипку ему в руки. — Я просила тебя выучить отрывок, — она села в кресло, обитое фиолетовым бархатом, — я хочу, чтобы ты его исполнил нашей дорогой гостье Джавиде. Людвикас услышал кашель в углу зала. Джавида загремела чашкой с блюдцем, нервно поставила ее на стол. Людвикас в растерянности посмотрел на скрипку. Он понятия не имел, как ей пользоваться. Он не этим занимался последние и единственные девять лет своей жизни. Людвикас жалобно посмотрел на ведьму. Джавида тут же заскрипела креслом: — Да что мне его пиликанье? — Нет, ты послушай, — Миссис Лабиен подняла руку, — я сочинила этот отрывок для тебя. И я убила кучу времени, чтобы впихнуть в этого упрямого, совсем не имеющего желаний и целей, мальчишку эти жалкие аккорды. Играй! Иначе...— Миссис Лабиен скрестила руки на груди. — не ведаю, чем можно наказать тебя, бездушного... Хоть голодом мори, лишь бы сделал что-то! Голос Миссис Лабиен зазвенел между хрустальными канделябрами. Медвежонок сжал скрипку. Она опустила голову, расстроенно и разочарованно вздохнула. Запаха нет. Манипулирует? Или правда настолько устала, что даже эмоции не источают никакого запаха? Людвикас неловко переступил с ноги на ногу. Он даже понятия не имел, на что его оставил Неоптолем. Людвикас опустил скрипку на пол и медленно подошел к потухшей вампирше. Может, есть способ создать союз между оборотнем и вампиром? — Я не буду играть на этом. — Ну конечно же… — выдохнула сквозь пальцы Миссис Лабиен. — Научите меня играть на этом, — Людвикас указал рукой на одинокую виолончель. Может его заинтересованность в учебе и в науках, что ведает миссис Лабиен, расположит ее к нему? Джавида захихикала. — Ух, ты, желает! Вампирша убрала руки от лица. Ее лицо вытянулось, а глаза зажглись под широко распахнутыми черными ресницами. Казалось, она не поверила своим ушам. Ее брови вскинулись в неверии, что это окажется правдой. Она посмотрела на инструмент, а потом на Людвикаса. — Что ты сказал? — На-у-чи-те. Миссис Лабиен выпрыгнула из кресла и сжала Людвикаса в объятьях, смешивающих в себе отрицание происходящего, но вместе с этим, и надежду. Она выбежала из зала так быстро, будто боялась, что этот мимолетный сон улетучится, и она не успеет за него зацепиться. До Людвикаса донесся ее безумный эйфорический смех. Они… Всегда так? Смеются наиграно? — Просто мертворожденные не имеют никаких желаний, кроме жажды крови, — шепотом пояснила ведьма, — но охотники сотворили над тобой «страшный» опыт, из-за чего ты — теперь не ты. И подмигнула. Какая красивая у него, однако, легенда. В коридоре зацокали каблучки. Миссис Лабиен вернулась с нотами. Так Людвикас познакомился с особенностью живорожденных вампиров ㅡ излишней эмоциональностью. Оно ему и на руку. Людвикас станет ее лучшим творением, и ее же рукой воцарит дружбу между нечистью.

***

Мел монотонно стучал по доске. Он пытался держать глаза открытыми, но голод, изнеможденность и недосып тянули его в сон. Людвикас сидел за самой дальней скамьей и уже терял надежду понять все то, что объясняла миссис Лабиен. Хотя она старалась, разжевывала материал, а он записывал так быстро, как только мог, — голова ужасно кружилась, в глазах темнело, а каракульки растекались настолько, что ничего нельзя было в них прочесть. Единственное, что его кое-как бодрило — маленькие кусочки мусора, которые в него бросали вампирята и громкие замечания графини на это. — Эй, низший! Почему не на кухне со своими? — Гэрри, я кому сказала молчать! Он тоже не отставал закидывать медвежонка колкостями. Однако как бы Людвикас ни старался ответить, злость куда-то исчезала. Как только он чувствовал как загорается малейший огонек, готовясь сжечь врага дотла, как он тут же затухал. И медвежонок апатично смотрел на разрушающиеся стены. Нет желания их защищать, нет причины. Будто все это время над ним стояло новолуние, и он не может обратится в зверя и вцепиться в глотку обидчика. Миссис Лабиен, наоборот же, вспыхивает и затухает по щелчку пальцев. На ее уроках одновременно страшно присутствовать, но в тоже время и не хочется уходить. — Подкидыш! Графиня скривилась. Раздался свист указки — и вампиренок выскочил из-за скамьи. Он громко заплакал. Вампиренок покрылся красными пятнами, а маленькие венки разбухли на висках. — Почему он с нами наравне? Если он не нужен даже его вампирскому отцу, почему он с нами? Не трогай грязными ручонками наши книги! Одним махом книги полетели со стола. Вампиреныш гневно сопел, уставившись на него. Ах, а ведь прошло всего-то пару дней его пребывания в замке. Удар в плечо столкнул Людвикаса с места. Зубы вонзились ему в кожу. Кольнуло. Людвикас стукнул ладонью вампиреныша, а тот завопил. От крика у медвежонка запульсировали вены на голове. Людвикас смотрел, не моргая. Крик жег слух. Ничего. Он не чувствовал ничего. Он слышал запах крови, но не ощущал боли. Она растекалась по лицу, но не проникала в душу. Вампиреныш страдальчески сморщился, проливая слезы. Его рот и воротник измазались в крови. Он выл и хныкал, протягивал миссис Лабиен выбитый клык, тыкал в Людвикаса. С каким же уставшим лицом она посмотрела на медвежонка. Так разочарованно изогнула брови. Она схватила обоих за шиворот и молча вывела из зала. Вампиреныша всучили служанке, веля держать его в комнате до тех пор, пока она не придет с наказанием для него. Теперь Людвикас шел вместе с ней по пустому коридору. — Если уж дерешься, то глотку вырывай, чтобы не кричал. Людвикас едва заметно вскинул брови. Дверь кабинета графа приоткрылась — внутри послышалось движение. Миссис Лабиен сжала руку медвежонка. Звук ее шагов стих. Наверное, с таким же шагом она подбиралась к графине, перед тем, как ее убить. Тем не менее они прошли его кабинет быстро. Хоть и ничего нового не увидели бы: граф либо начищал свои лучшие оружия, либо разгребал рутинные графские дела. Воздух наполнился мягким ароматом корицы и восточных специй. И невероятным теплом. Из-за угла выплыла Джавида. Счастливая, с набитым подносом еды, летающей выпивкой и табаком. Она подняла свои меховые ресницы, и Людвикас ощутил как стена густого шипучего восторга выплеснулась из ведьмы. — А чевось тут ходите? Прогуливаете занятия? Прально, нечего схоластикой маяться. Людвикас не мог сдержать улыбку от того, как Джавида с важным видом подняла палец вверх. Но никакого особенного запаха, выдающего ее настоящих эмоций, она не издавала. Тело так хорошо прятало все ее чувства. Миссис Лабиен тихо рассмеялась, принимая бокал крови повисший в воздухе. Людвикас поднял взгляд на графиню. Щеки не порозовели, значит не выпила. Чего это она? Не в духе? Ведьма втиснулась между графиней и Людвикасом, как бы не нарочно приближая себя к вампирше, а еду — к медвежонку. Ведьма щебетала, а голодный и сонный медвежонок набивал едой карманы и щеки. Каблуки графини звучно отстукивали легкий шаг по паркету, а Людвикас в такт ему жевал. Все трое остановились у огромного, во всю стену, портрета. Лицо графа взирало с гобелена, расшитого камнями и дорогой шерстью. Его руку украшало кольцо с камнем. Должно было быть с камнем… Ах, дырка. Такая маленькая. Такая незначительная. А уже раздражает. — Мне все же любопытно, куда делся кулон… — Айнц, ты эти цацки вечно теряешь. — У тебя между прочим в перинах. Светлые пятна на лице Джавиды порозовели. Миссис Лабиен едва заметно улыбнулась, приложив палец к губам. — Милорд тебе купит еще, чась ты с этим побряконом возишься… Миссис Лабиен зло покосилась на Джавиду. — Не все украшения для внешности. Некоторые из них — ключ к успеху. — Не знаю, ты и без цацок в моих покоях успешна. Миссис Лабиен ускорила шаг. Колокольчики зазвенели в волосах ведьмы, перебивая ее бурлящий смех. Ведьма убежала вслед за графиней. Они чуть не забыли о Людвикасе, который все так же стоял у портрета. Фу, какая дырка. Маленькая, зудящая взор дырка. А по краям неаккуратные пучки ниток, как паучьи лапки, нет, мушьи — противные. Может, заштопать ее? Шить крестиком он умел. А красную шерстяную нитку можно вытащить из шинели графа. И еще синюю из платья Миссис Лабиен… Ах, сюда бы еще зеленого немного, эту можно достать из… Вернувшаяся Миссис Лабиен оторвала его от портрета. Темная каморка. Миссис Лабиен завела Людвикаса в нее. Она мельком глянула на стол, тут ее лицо вытянулось, как еще не застывшая глиняная масса: разбросанные по комнате книги были покрыты снегом из клочков бумаги с бесконечными неразборчивыми пометками. Их было так много, что они выходили за края, лезли на стены… вот за это графиня могла бы велеть высечь Людвикаса. Это было бы справедливо. Людвикас ловил каждое ее движение, затаив дыхание: миссис Лабиен подплыла к столу, как марионетка на веревочках, он даже почти услышал их скрип. Она склонилась над записями совсем чуть-чуть, чтобы разглядеть пометки. Интересная манера, так делал иногда Лю- Неоптолем, уже? Хотя миссис Лабиен делала так исключительно перед ним. — Травоведенье не самая лучшая наука для политики, но она хороша в тихом устранении врагов. — Веддилия выпрямилась, — Лорду положено владеть искусством оружия и стратегии. Однако кто станет свергать врагов короля, марая руки? Людвикас удержал уголки губ на месте. Ох, его впервые похвалили за все это время. Да, ядом можно убить человека, и никто не застанет убийцу рядом с жертвой. Графиня слегка повернула голову. Совсем чуть-чуть растянула губы. Сверкнул кончик клыка. Холодный пот выступил на спине Людвикаса. Ее ледяные, как у мертвеца, глаза вонзились в него. Стягивающей корочкой расползался холод в конечностях, и разливался жидкий огонь внутри. На него еще никогда так не смотрели. Так не смотрела его мать, когда он успешно усваивал новые движения меча. Так не смотрел отец, когда учил выслеживать на охоте еду. Хищный взгляд гипнотизировал, и пока неизвестно, что он хотел сказать. Людвикас зажмурился. Главное не сжаться от страха. — Ты способный. Очень способный. Хоть и говорят, что мертворожденным не дана человеческая воля, мы докажем, что ты куда способнее живорожденных. Правда, Лю? Нежные пальцы опустились ему на голову. Теплые подушечки мягко проскользили меж кудрей. Людвикас смотрел в ее мраморное лицо. Ком противно подступил к горлу. Мама. Мамуленька. Как же хотелось ее хотя бы услышать. Почувствовать. А миссис Лабиен? Просто дух перед ним. С кожей и глазами. С голосом и дорогим платьем. Не мама. Глаза защипали, грудь сперло. Нельзя дышать. Нельзя моргать. Любое движение, и слезы прыснут наружу. Замершая дрожь в подбородке и губах свело лицо судорогой, которую всеми силами удерживал медвежонок перед… Перед? Наставницей? Мачехой? — Сделаю все. Миссис Лабиен благосклонно улыбнулась. Такой ответ она ждала. Она прошла до двери, не оборачиваясь к нему, и он тоже. — Учись искусству боя у милорда, а я помогу с остальным. Дверь с щелчком закрылась. Лицо схватила судорога. Людвикас напряг челюсти. Так сильно, так больно… Он отчаяно глотал воздух, но тот не шел дальше горла, замирал, распирал шею и грудь. Сжался даже голос до сиплого беззвучного крика. Людвикас опустился на колени. Слезы скатывались по щекам и шее. Он хотел бить руками по паркету, но судорога мешала и этому. Людвикас дополз до кровати, но не смог даже залезть на нее. Он вгрызся зубами в перину, сжал так сильно, как только мог, но его распирало от страха и горя. Здесь тоже нужно убивать. Самое худшее, что если, или даже когда настанет война, ему придется убивать оборотней. Его поставят, дадут меч и скажут убить мать или сестру, или кого-то другого из стаи. Людвикас зажмурился, живо представляя это. Черт с ними! Он просто сбежит! Вернется к стае и скажет — вот он! Целехонький! Но он уже стал предателем для них. Сбежавшим к врагам, запустившим ход пророчества, они убьют его. Плевать! Он придумает как выкрутиться. Выйдет через окно и побежит в сторону леса. В конце концов, он же младший сын, мать его пожалеет, сестра защитит, они просто простят его. Они же семья. Людвикас поднялся на ноги. Утер слезы. Они поверят ему, мама узнает его. Она учует за мертвой кровью своего живого медвежонка. Людвикас схватил шторы, раскинул в разные стороны. Солнечный свет окатил звереныша. Кожа вскипела, покрылась огнем, пузыри поползли по коже, боль распространилась по телу, она шипела, кусала его тысячами остроконечных клыков, испепеляя заживо. Перед глазами потемнело так быстро, он пошатнулся назад. Людвикас задернул шторы. Упал. Мрак. Привычный мрак каморки. Темная пелена рассеялась перед глазами. Тело ныло от боли, каждое движение будто разрывало его кожу. Людвикас смотрел на кожу. Чиста. Право, чистая детская молочная кожа. Но по ощущениям будто сваренная в кипятке. Неужели это то, что чувствовал Нео каждый раз, попадая на солнце? Или же это всего лишь половина от реального ощущения? Бежать днем не выйдет, хотя это и было бы проще всего. Накинуть мантию? Ох, во время побега она все равно откроет кожу. Второй раз, он такого не выдержит. Или попытаться? Людвикас метнулся к шкафу. Укрылся накидкой и уловил еле слышимый звяк. Внутренний карман. Людвикас вытащил две маленькие колбы крови. Покрутил. Стекло блеснуло. На колбах что-то нацарапано. Он пригляделся. “М” на одной и “Ж” на другой. Мертворожденный и живорожденный? А есть разница в крови? Голова загудела. Глаза темнели. Людвикас понял: еще мгновение, и он свалится. Медвежонок лег на кровать. Закрыл глаза. Как по-глупому художник вплел камни в шерсть. Картину же всегда будут обдирать! И еще эта дырка. Вместо дырки возможно был какой-нибудь сапфир или рубин. А может быть изумруд. Или малахит? Глаза открылись совершенно случайно. Темно. На улице шумели вампирята. Графство оживилось, теперь прокрасться будет сложно, но может во дворце есть другой, более неприметный выход. Людвикас опустил стопы на пол. Ножкой нащупал туфлю. Маленькая. Погодите. Людвикас коснулся сам себя. Шерсть. Сердце безумно заухало, ударило кулаком в грудину. Неужели? Никаких ведь признаков не было… Людвикас слабо дернул штору: круглый диск, цвета сушеной кости, светил в небе. Перед глазами Людвикаса держала ткань широкая лапа медведя. Медвежонок метнулся к кровати. Почему сейчас?! Неуклюжие когти схватили колбы. Глупые стекляшки катались по простыне, и было смертельно вообразить, что же станет с ними, если они разобьются. Большие мохнатые лапы скатили колбы в пасть. Где-то в коридоре послышался цокот маленьких каблуков. Служанки. Мертворожденные. О нет, они либо сдадут его графу, либо прирежут и подадут на Людвикаса ему на обед. Шерсть на спине встала дыбом. Может в окно все же? На редкость кто гуляет и с ружьем, и с детьми одновременно во дворе. Мокрый нос высунулся из окна, прикрываясь шторами. Воняло вампирами и розами. Детские визги доносились с западной стороны двора. Через пару часов поднимется солнце, значит на востоке двора никого не будет. Медвежонок напряженно хмурился, придумывая план: Людвикас спрыгнет с окна, на цыпочках прокрадется к восточному выходу, выбежит через ворота и со всех лап помчится в лес. Людвикас снова выглянул в окно. Пусто. Как и положено — все ушли на запад. С припрыжкой медведь закинул лапу на подоконник. Подул холодный утренний ветер. Он спустил лапы вниз. До земли еще далеко. Когти боязно держались за край окна. Отпустить. Затем бежать. Лапы соскользнули. С протяжный треском оборвались шторы на толстом карнизе. Большое медвежье брюхо плюхнулось на траву. Было бы оно меньше — остался бы без ребер. Штора накрыла его. Тьма. И холод. Мертвецкий холод. Людвикас поднял морду. Ткань слезла с глаз. Граф. С мраморным спокойствием на неподвижном лице он прикуривал табак от ружья. Кто в своем уме будет прикуривать с ружья? Конечно же он. Стеклянные глаза графа нацелились на медвежонка. Людвикас попятился назад. Взгляд упал на руку, державшую оружие: на безымянном пальце блеснул рубин. Холод утра прожег обоняние медвежонка до самого мозга. Граф щелкнул ружьем. Дуло нацелилось прямо на него. Палец с рубином лег на курок. Послышался запах свежей могильной земли. Людвикасу стало дурно. То ли от страха, то ли от той вони — неясно. Звук треснувшего стекла прорезал воздух. Кажется, он раздавил одну из колб. Трава и песок взлетели в воздух из-под сверкающих пяток зверя. Раздался выстрел позади. Осколки тарелок испуганно зазвенели. Засвистели чашки над головой. — Лови сволочугу! Мертворожденные служанки вытащили кухонные ножи из карманов фартуков. Похоже, сегодня к пюре подадут медвежатину. Людвикас грозно заревел, и его рев перекрыл грохот второго выстрела. Сердце сжалось: ворота заперли на замок. Вампирши приближались. Виски взорвало болью. Животная кровь забурлила, вскипел чужеродный страх. Зрачки сузились, блеклый свет сумерек разразился ослепляющим белым. Из пасти вырвался хищный кровожадный рев. Чужие лапы ударили слуг. Он остро чувствовал под собой траву, мокрые рукава, каменные ступени. В ушах звон мрамора, свист пуль и крики. Незнакомые лица. Сверкающие клыки. Туман. Пустой проход вместо лица графа. В голове рос тяжелый опустошающий черный сон. Исчезали переживания, страх растворялся, а в душе распускалась засасывающая все вокруг безразличная пустота. Голова ныла, виски сжимались. Казалось, что комната кружилась, придавливала Людвикаса к полу. Язык болезненно пульсировал, а во рту вкус крови: своей, медово-горькой. Глотка сжалась, толкалась в рот, а язык как одержимый свернулся в трубочку и страшно закровил. Людвикас кашлял, выплевывая кусочки стекла на паркет. Его тошнило, сердце от стука и кашля, выворачивало наизнанку, но он знал — уже поднялось солнце, и теперь он снова не был медведем. Сырой холодный воздух прошелся рукой по голому тельцу медвежонка, заставив его съежиться. Он поднял голову, посмотрел в глаза согнувшихся к нему потолков и шкафов со вздувшимися пузами от книг. Их было слишком много в этой маленькой комнате, они так тесно прилегали друг к другу, что они не падали без полок. Все они смотрели на него как на чужака, c осторожностью. Не как вампирята. Людвикас не увидел двери. Как он сюда попал? Он потрогал шею. Кулона Неоптолема не было. Карие глаза забегали. Куда подевался?! Ладошки тревожно захлопали по пыльному паркету, поднимая вихри книжного песка. Среди полок мелькнул бледный красный огонек. Людвикас подскочил с колен. В стене торчал кончик красного камня. За стеной стук каблуков: — А если он в лес опять умотал?! — голос миссис Лабиен жутко скакал по октавам. — Или хуже того загрыз медведя загульного?! — Да кому нужна эта костлявая медвежатина, сестра? Час найдем, замок большой, застрял поди где-то в погребе. Тады опять не закрыли. Ходим тут, рыщем, сама бы я лучше покумарила с вином, а не на парте платье портила! Взрослая детина, а ты нянчишься с ним, как с лялькой! Людвикас вытащил кулон.

Не все украшения для внешности. Некоторые из них — ключ к успеху.

Дырка в полотне была неспроста. Это замочная скважина, а картина закрывала дверь. Через отверстие он увидел, как Джавида неслась по коридору прямо к портрету. Людвикас закрыл рот ладошкой. Запах костра настиг его. Зажглись свечи. — Вечно все у Вас, графиня, теряется в Вашем замке! То графья человечьи, то книга моя заклинательная, то цацки, то ребенок! Да что ребенок, такая дылда, а не ребенок! — Никак иначе! Ты ищи! Молю тебя… Колокольчики замолчали прямо перед портретом. Он услышал сердцебиение ведьмы. Ровное и строгое как метроном. Краем глаза Людвикас уловил свет и тепло, как от костра. Горела книга. Под самым потолком. Покрытая черным пеплом, она выпускала языки пламени. Они гладили соседок, но не перебрасывались. Буквы засветились, и Людвикас мог поклясться, он никогда не видел как светится тьма. Книга звала свою хозяйку, но та не видела ее. Тонкая нить души книги тянулась, пытаясь пробиться к хозяйке на ту сторону полотна, но рассеивалась о дверь, отчего ведьма не осознавала, что ее влечет никак не к картине, а книге. Но сейчас Людвикас ощущал точно: Джавида видела его. Она смотрела прямо на его бессовестно голое тельце, отчаянно старалась разглядеть, что вокруг него и злилась. — Джавида, что видишь, ответь! — миссис Лабиен трясла ее. — Что видишь? — Портрет уродливый! Ведьма дернулась от тряски и получила шлепок по руке. Вампирша впилась ногтями в кисти Джавиды. — Знаешь, сколько он стоит? Ты цифр таких не знаешь! Джавида выдернула рукав. — И знать не хочу, сколько на эту яйцеплюйку индюшью во всю стену выложили! — голос опустился, замурчал. — Вот если б Вы без платьив тута… В ушах Людвикаса затрещал паркет под каблуком графини. Людвикаса скрутила кислая обида Джавиды. Она была так сильна, что встала комом поперек глотки. В животе мучительно прокручивались раскаленные вертела, будто его внутренности жарили на огне. Лицо миссис Лабиен сейчас выглядело не жизнерадостным с бледным румянцем на носу и щеках, а блекло-серым, мертвецки жутким. Даже стена, отделяющая Людвикаса от вампирши, поледенела и затянулась тонким хрустящим кружевом смерти. Голос миссис Лабиен поржавел, глухо рубил слова, подобно топору на мясной лавке: — Не смей вести себя так со мной в доме графа. Ведьма скривилась. — Самой-то не смешно? — Джавида рвано вдохнула воздух сквозь стиснутые зубы. — Я за обряд отдала себя в прислуги Наставницы. Что бы что? Чтобы смотреть, как ты трясешься над мужиком? Ей богу, лучше бы просто убила его и не ерзала. Никто бы и не заметил. Окоченелая злость скрутила Людвикасу конечности. — Если бы убила, — цедила миссис Лабиен сквозь сардоническую улыбку, — я бы осталась в служанках. А так я всего лишь любовь всей его живорожденной жизни до обряда и хозяйка его мертвоперерождения после. А он всего лишь мой самый верный слуга в управлении этим захудалым мужицким мирком. А ты всего лишь главная фаворитка двора, а не сожженная на костре оборванка. Имеешь прав больше, чем король. Всего лишь под моим крылом. Но да. Он мне полезен ходящим по земле больше, чем лежащий в ней. — Могла бы просто притворится им, когда убила его. — Чем тебе мешает мой кожаный пуф, я не пойму? Колокольчики рвано зазвенели, цокнули камни на поясах и браслетах. Босые ступни злобно зашлепали прочь. Каблуки раздраженно скрипнули по половице, тоже застучав в противоположную сторону. Как метроном. Ритмично и без эмоций. Людвикас сполз на пол. В животе утихла ноющая боль. Вот она — миссис Лабиен? Вот почему таскалась с Людвикасом, несмотря на его мертворожденность. Как раз-то смотря. А ведь он думал, что граф мастерски держал свое лицо, а миссис Лабиен, наоборот, такая хрупкая, такая сердобольная к нему. Поэтому всегда возится с детьми. Воспитывает послушных марионеток. Кроме Людви… -лема. Он только лишь похож на послушного. Возможно, она из него растила что-то всесильное. С самой сильной волей. Настолько сильной, что готов укусить дикое животное, зная, что с легкостью умрет. Или сбежать из-под крыла… такой женщины. Медвежонок подкрался к ведьминской книге, таящейся под самым потолком, между другими. Она даст ответы. Она даст ответы хотя бы на что-то. Надо достать ее. Чтобы получить ответы. Вытащишь ее — упадут все. Упадут — поднимут шум. И его найдут. Надо придумать. Вокруг нет ничего, чем можно заменить книгу. Кулак его маленький — не подопрет. Колба. Все равно ничего полезного кроме порезов на языке не принесла, пусть хоть здесь послужит. Он обхватил корешок с двух концов и понял — книги слишком сильно сжимают его. Людвикас навис всем телом, пытаясь вытащить ее. Без толку. До чего противная книжонка. Въелась меж других и все. Как бы поступила его сестра, у которой совсем нет терпения? Она бы выдрала книгу с корнем. А он? А он сам как поступил бы? Он ведь знает, что ведьмины книги живые, что они все чувствуют. Людвикас осторожно положил ладонь на угольный корешок. Он закрыл глаза и всей душой, всем своим сознанием просил книгу помочь. Чем она сможет. В ответ он поклялся ей телом, душой и судьбой сделать все, чего она пожелает. Книга теплела и таяла, как восковая свеча под пламенем. Переплет, бумага, буквы стекали по рукам и капали тягучими черными каплями на пол. Соседние книги расправляли страницы, наклоняясь вниз. Он держал их. Жгучий черный воск оставлял раны после себя, а он ждал, когда книга спустится. Место осталось чистым, книги его схлопнули. Он вытащил оставшуюся колбу. Все равно вопросов от нее больше, чем ответов. Лужа черного воска булькнула. Людвикас в этом узнал усмешку. Не злую. Задорную, как у Джавиды. Лужа сжалась, затвердела и хрустнула, как ветки в костре. Разлетелся розовый пепел. Черная книга смотрела на Людвикаса. Глаз у нее не было, но пялилась она на медвежонка нагло, чем смущала. Он поднял ее. Внутри его встретили пустые черные страницы. Людвикас увидел на своих пальцах пыль со страниц и дунул изо всех сил. Буря блестящей золы поднялась в воздух. Переливающиеся светом буквы скрутились в странных существ с крылышками. Существа разлетались, пищали и прятались между книг, за ножки стола и шкафов. Людвикас опустился на колени, поставил раскрытую книгу на пол. Буквы продолжали убегать из книги кто куда, а он сидел, ждал и думал. Он вспомнил, как его бабушка давным давно успела выведать из одной ведьмовской книги информацию до того, как та спохватилась и захлопнулась навсегда. Почему-то бабушка продолжала хранить ее у себя, прятать от ведьминских глаз. Как бы она ни пыталась заставить книгу снова открыться — та молчала. Это был неудачный подход. — Мы договорились, помнишь? Нам нужно друг другу помочь. И существа остановились. Услышали. Маленькие паучки, ящерки, скелетики едино замерли, как солдатики, и уставились на мальчика. Буквы с недоверием окружили медвежонка. Они кружили хоровод, пока он сидел неподвижно. Они сыпались на него с потолка и скатывались по спине и рукам. Он дал им себя изучить. Маленькие и беспомощные, хранящие тайны ведьмы. Недоверчивые. Злопамятные. Прощения от них добиться тяжелее, чем от ведьмы. Людвикас осторожно касался малышей, гладил их, боясь сделать им больно. Буквы чувствуют читающего куда сильнее, чем оборотни. Они знают даже то, чего их собеседник о себе не знает. Малыши вернулись в книгу. Но прочесть слова он не смог. И тогда буквы выстроились в корявые, но знакомые Людвикасу английские слова.

«Знающая ведьма всех прелестей обряда может творить чудеса волшебней ведьмицы истинных кровей. Кровь обменных судьбой может обладать свойствами теми, кому она принадлежала. Нужно лишь взять ее заранее. А после, для владельца ценных капель крови, она станет ключом к силе. Кто выпьет кровь, тот получит силу ее. Кровь живорожденного даст силу веления, кровь мертворожденного — силу тела.

А теперь, щеголяй голыми ляжками к нашей хозяйке и возвращай нас».

Людвикас улыбнулся книге, а книга улыбнулась Людвикасу. Значит, тогда, когда Людвикас случайно раскусил колбу, он получил временно силу мертворожденного — так у него получилось быстрее убежать. Значит оставшаяся колба владеет силой гипноза. И ее нужно беречь. Возможно с ней, он остановит войну.

***

Людвикас оставил книгу под кучей платьев ведьмы. По следующему полудню, когда вампиршество занималось науками и прочими политическими придуршествами, книга позвала хозяйку и шепнула что к чему. С того самого момента Джавида ходила все время рядом с графиней, обходя коридор графского портрета.