Сборник

Просыпаюсь я от запаха кофе. Он бьёт мне прямо в нос и голова нестерпимо кружится. Я открываю глаза. Прямо на меня, со стены смотрит портрет Миши Горшенёва. Чёрт, Горшок тут повсюду! В каких-то памятных обрывках газет, плакатах, портретах вот, как я уже говорил… Многое висит на стене, остальное просто спрятано в недрах квартиры… Ебануться можно, музей! Надо вставать… Разминаю затёкшие конечности и отмечаю про себя, что на левой руке синяк — след от захвата руки. Неплохо! Одеться быстро и валить на вокзал. Как меня вообще угораздило оказаться в этой квартире?! Не то, чтоб у меня стоял только на барабанщиков… Просто интересно было, наверное. Но уж о любви точно речи не могло идти! Из джинсов выпадают сигареты, зажигалка, какая-то мелочь… Сую всё это обратно в карман. Потом разберусь откуда у меня вишнёвый Kiss, если учесть, что курю я Парламент. Чёртов Фростфест! За каким я туда попёрся, я до сих пор понять не могу. — Иди завтракать, — в дверном проёме возникает хозяин квартиры — Поручик. — Спасибо, Саш, но я поеду. — Не ломайся! Блядь… Приходится послушно идти на кухню за Щиголевым и есть его яичницу. Кстати, вкусно! Уж на что я не любитель болгарского перца, но даже он тут как-то не выделяется и заходит на ура. Или я просто оголодал? Саня молча ест и даже не поднимает глаза. Интересно, что он думает обо всём случившемся ночью… — Тебе чай или кофе? — Чай. Зелёный есть? — Найду. Он лезет в шкафчик над холодильником и достаёт пачку Гринфилда. — Такой только. — Устроит! Топлю пакетик в кипятке. Да, это вам не Хакимовский заварной с ягодами и цветами какой-то там горной сраной ромашки. Дима потом из этой заварки ещё себе маски на ебальник накладывает. И ржёт при этом, что сена накосил. Мне тоже всегда смешно было. Было. Сравнивать вообще можно бесконечно. Его. Со всеми остальными. Единственное, что всегда останется неизменным — он будет вести в счёте. Саша обжигается кофе и, внезапно, предлагает: — У нас трансфер до Москвы через два часа. Хочешь если, можно с нами поехать. Отрицательно мотаю головой. Ещё чего, блять, не хватало! Чтоб я с «Северным флотом» по концертам рассекал. Своих уёбков хватает. — Спасибо, Сань, я сейчас до вокзала и домой. — Проще через аэропорт, — пожимает Щиголев плечами и куском хлеба подчищает тарелку. В самом деле, про Пулково я и не подумал! Час и ты дома! Молодец, Поручик, подсказал. Я прихлёбываю чай, Пор двигает мне вазочку с конфетами и печеньем. — Какие планы на ближайшее время? — интересуется он. Молчу несколько секунд. Зачем, Саня? Зачем этот ненужный разговор? — Не знаю пока. Двадцать первого у Снейка юбилей, там поиграем. Потом, вроде, тишина. — Тоже там буду, да, — Саша ставит тарелки в раковину и открывает форточку. Закуривает. Я удивлённо приподнимаю одну бровь — впервые слышу о том, что Поручик в списках гостей. Хотя, Дима — барин. Его денюха, пусть хоть Баскова зовёт, меня это ебать не должно. Как, впрочем и сам Снейк. Теперь. Закуриваю следом. — Сань, а чей Kiss вишнёвый? — Не знаю. А где он? — В кармане у меня. Достаю пачку, выкладываю на подоконник. Поручик задумчиво вертит сигареты в руках. — Они нужны тебе? Я усмехаюсь: — На хер? Он бросает Kiss в ведро под раковиной, а потом, внезапно, утыкается мне лбом в плечо. — Илюх, не уходи, а? Я охуевше хлопаю глазами и пытаюсь сообразить, что ответить. В заднем кармане Пора оживает телефон. Саня отлипает от моего плеча и, извинившись, отвечает на звонок, выйдя с кухни. По диалогу из коридора, я понимаю, что Ренегат звонит. Спасибо тебе, большой и добрый человек Александр Леонтьев! Ты спас меня и выделил ещё несколько секунд — надышаться перед смертью. Кстати, об Александрах. Считаю, что их неоправданно много на сцене русского рока. Как-то это несправедливо. Элайджа вот, например, один. — Извини, — ещё раз просит прощения Поручик, заходя в кухню и подбирает из пепельницы тлеющую сигарету. — Ренёк звонил, скоро ехать. Ты точно не поедешь с нами? Он что, блять, забыл, что минуту назад вообще меня остаться просил? Или понял, что глупость пизданул? В любом случае, мне это на руку. — Саш, точно, — говорю я, как можно мягче и тушу свой Парламент о белый край фаянсовой пепельницы. Саня провожает меня, молча, до дверей. Я обуваюсь, шнуруя свои ботинки и затылком ощущаю давящую тишину коридора. — Ну давай, — я протягиваю ладонь для рукопожатия. — Давай, — жмёт он в ответ. — Удачи вам сегодня на Фросте! Я б заскочил, но дела. Пижжю, конечно, как Троцкий — нет у меня никаких дел. Просто… Просто не надо туда идти. Хотя, состав там сегодня играет расширенный и с поцыками с Гудтаймса я б увиделся с радостью! Отвал башки, а не группа. Надо было им так и назваться. — Да, конечно, — кивает Пор, веря в мой пиздёж. Ну, или делая вид. Всё-таки, взрослые люди — они такие сложные. И отношения между ними сложные. И так, иногда, сложно играть одну роль, когда внутри у тебя полный пиздец и хочется говорить вообще другое! Делать другое! Быть другим! И с другим. Я сбегаю вниз по лесенкам. Сбегаю от Сани. Но мысли в голове продолжают клубиться — от них точно не съебаться. В самолёте мне всегда хочется спать. Монотонность перелёта успокаивает. Я пристёгиваюсь и выдыхаю — домой! Но сегодня, почему-то, не спится. Выспался, видимо, у Поручика на кровати. У Поручика. На кровати. Саша вчера с порога завявил, что он — снизу. Снизу, так снизу — вообще похуй! Не знаю, о чём я думал, когда ехали к нему. О чём я думал, перед тем, как сесть в такси. Я вообще, когда-нибудь уже начну думать, а не витать в облаках прошлого?! Никогда бы, кстати, не предположил, что этот спокойный и даже слегка закомплексованный человек, может быть таким уверенным в себе и темпераментным в сексе. С улыбкой разглядываю синяк на руке. Его захвату можно только позавидовать. Хотелось, конечно, погиенить по поводу запуска палочек — какого хрена тогда, если силы имеются и хватательный рефлекс на уровне. Хотелось, но не стал. Не до этого было. Злюсь ли я на себя за сегодняшнюю ночь? Нет. Жизнь то продолжается. Нельзя же вечно складывать себя на алтарь того, кому ты не всрался. К тому же, Поручик оказался хорошим любовником. Хах, не то, чтоб я был удивлён… Я, скорее, вообще ничего не ожидал. Алтарь… Поручик… Ёбнврт, эти жуткие портреты и плакаты Михаила Юрьевича в его квартире… В голове зазвенело во время набора высоты. Или от портретов? Он же с ними живёт. Все шесть лет. Добавляет новые. Это же страшно! Вот бы я сейчас Хакимовские рожи так по квартире развешивал, ага. Не спорю, пара фоток у меня и впрямь, висит на стене. Но там же так — общий коллаж. Даже Аркадин есть, мать его ебзти. Но тот в контексте Наива — не более. Нет, ну ладно, Хакимов — он живой, тьфу-тьфу! А Пор ведь мёртвого Горшка лепит на стены! Мне становится жутко от своих умозаключений и, одновременно, жаль Щиголева. Миша всю свою Корольишутовскую жизнь любил Князя. Поручик никогда и рассчитывать не мог на что-то большее, чем дружба с Горшенёвым и игра в одной группе. Дружеское рукопожатие. Объятия после концерта. Шутки какие-то общие. Но никогда бы не достались ему поцелуи Мишкины. Никогда он бы не услышал признания. Всё это принадлежало Андрею. Пожалуй, сейчас нас с Пором это объединяло — мы были оба не нужны тем людям, в ком сами нуждались более всего. И сегодня, нелепо тычась лбом мне в плечо, Саня просто искал поддержки. Тепла человеческого. Фотки — они ж не греют нихуя! Я прислоняюсь виском к прохладному пластику салона и прошу бортпроводницу принести воды. Саня, Саня! Ну как так то? Наверное, не стоило мне погружаться в чужую группу и видеть изнанку души Поручика — жилось бы спокойнее. Зато теперь я точно знал, что я не один такой, кому ничего не светит. С той лишь разницей, повторюсь, что Снейк жив и я в любой момент могу подойти к нему и сказать что-то. И услышать на это «что-то» что-то в ответ. А Щиголеву только на Богословском кладбище остаётся с гранитом базарить. Дома я, по-прежнему, не находил себе места. Почему-то всё время поглядывал на часы и до меня не сразу дошло, что я прикидываю, сколько до начала Фроста. Три часа. Два. Час. Я отставляю кружку с чаем и натягиваю джинсы, которые Дима ласково обзывает «колготками», хотя, у него самого такие же точно — узкие и туго обтягивающие худые ноги. Эй, Димон, да иди ты на хер, ну! Я усмехаюсь самому себе и ещё раз бросаю взгляд на часы. А потом начинаю быстро и бездумно шнуровать ботинки, застёгивать пуховик. Вот уже в замочной скважине поворачивается ключ. Меня ждёт такси возле подъезда. И знаете, я туда еду не ради поцыков из Гудтаймса.