Уходя — уходи, не ищи и забудь

Снег, пушистый и белоснежный, крупными хлопьями устилает землю; витрины магазинчиков зарастают морозными узорами, а за ними царство пахучих апельсинов, пирамиды шампанского, новогодние композиции со смешными ватными снеговиками, у которых носы-морковки из золоченого пластика; пушистая хвоя, усыпанная блёстками. Такую картину обычно прописывают на Рождество, однако, зимние праздники прошли, а Цинхуа проснулся с мыслью, что ему хочется чего-то подобного. Чего-то уютного. И какая разница, что на дворе — март. Мобэй еще спит — может позволить себе это в единственный выходной. Цинхуа переворачивается на бок и долго-долго смотрит на то, как трепещут темные ресницы на бледных, чуть подернутых сонным румянцем щеках, как красив острый, точеный профиль; на слегка спутанные темные волосы. Иногда казалось, что даже Ян Вермеер не смог бы передать всю прелесть вот таких пробуждений. Неожиданная задумка заставляет прекратить созерцание и, скатившись с кровати, быстро нацепить шмотки и захватить кредитку. В ближайшем магазинчике обнаруживается необходимое. Воздух пропах талой водой: весна скоро вступит в свои законные права. Главное сейчас — не смотреть под ноги, иначе стошнит от моря окурков и прочей дряни, всплывшей из-под снега. Ай, все равно приятно скорое тепло. Домой заходить надо аккуратно, не задевая треклятую вешалку. На кухню надо красться тихохонько, аки мышенька, но паркет скрипит. Пронесло, из спальни — ни звука. Цинхуа надевает фартук, достает продукты и принимается за дело. Если совсем уж начистоту, то готовит он средне, старается изо всех сил, и все равно получается такое себе. Ну и ладно, важно желание сделать приятное, а результат отходит на второе место. Когда Шан Цинхуа тянется одной рукой за тарелкой, а второй судорожно пытается вытащить вафли, в дверях появляется Мобэй Цзюнь. И порция вафель сгорает к чертям, потому что повар залюбовался своим мужем. Чудесно хорош, ах! Заспанный Мобэй не понимает, что происходит, а Цинхуа носится по всей кухне, бренчит посудой, что-то перекладывает, а потом ставит на стол изумительную охапку вафель, обшитую и посыпанную, наверное, всем тем, что было в разделе "Кулинария" на магазинной полке. Меры он не знает ни в чем, от слова совсем: отдает всю свою нежность и тепло каждую секунду, а обижается крепко и надолго — минут на пять от силы. Мобэй тянется пальцем к капельке сиропа, цепляет ее и медленно смакует, смущая в конец своего затейника. И Цзюню сейчас ничего не надо, кроме этих вафель, довольного Цинхуа и какао, куда ж без него. А потом в кружке вдруг отсвечивает вся жизнь, все падения и взлеты, ссоры с родными и неудачи в бизнесе, собственные слезы и потери, встречи и маленькие обещания. Но в это утро философии нет места на уютной кухне — горсть зефирок сыпется в кружку и прогоняет наваждение. — Приятного аппетита, мой король, – шепчет Цинхуа и совершенно не прячет улыбки. — Приятного, – отзывается Мобэй. Он счастлив.