Зомби

Утром Арсению сухо и жарко. Губы подпухли, голая задница прилипает к простыне; он со стоном переворачивается на бок и упирается взглядом в бутылку кокосовой воды, блистер с ибупрофеном и электронную сигарету. Бутылка прохладная, влажная от конденсата, Арсений наскоро свинчивает крышку и пьёт, таблетки смеривает аккуратным взглядом: голова не так уж и болит. В кухне, кажется, что-то происходит, но дверь закрыта, и Арсений слышит лишь приглушённый шум. Кадры прошедшей ночи мелькают как пятнашки, перескакивают с клацающим звуком, и Арсению хочется постучаться головой об стену, чтобы они встали на место. Блядь, вот не хотел, а вляпался. Вляпался по самое не хочу. По самое хочу тоже. Куда ни глянь — везде вляпался. Долбоёба кусок. В висках ноет, на коже живота и ниже сводит фантомно-горячо, но в системе сбои, ошибки, знаки вопроса и очень много «зачем». Зачем и зачем. Зачем. Арсений нервно хватает с тумбочки электронку, наскоро одевается и осторожно выходит в коридор с виноватым лицом. Он полагает, что тактики поведения есть две: дурацкая, словами через рот, та, в которой что-то нужно обсуждать и наверняка придется отрицать свою неотвратимую и приближающуюся с изяществом падающего со стройки кирпича симпатию по отношению к Антону, и другая, простая и лёгкая, которая является полным игнорированием произошедшего. Максимально удачно, когда обе стороны выбирают одинаково, иначе в какой-то момент может стать очень неловко. Арсений не может ни решить, ни решиться. Когда Арсений входит в кухню, Антон стоит спиной к нему, лицом к плите, и, покачиваясь, мешает ложкой кофе в большой турке. От подтанцовываний и перебирания лопатками широкая футболка идёт плавными волнами. Скрипнув стулом по полу, Арсений усаживается за стол, скрещивает локти. — Блядь, Арс! — Антон дёргается, пытаясь обернуться, задевает турку рукой и обиженно шипит. — Невжзя же так пвгать, — бормочет он с обожжённым пальцем во рту и вприпрыжку скачет за салфеткой, подтирать тёмные лужицы с тёмными крупицами зёрен со светлой столешницы. — Не знал, что я такой страшный, — пытаясь быть невозмутимым, пожимает плечами Арсений, не отводя от Антона внимательного взгляда. Антон хихикает: — Я думал, ты спишь, дурак, — и как ни в чём не бывало, разве что слегка покряхтывая, разливает кофе по кружкам. Арсению через ситечко. — Хотел разбудить завтраком в постель? — брякает Арсений и тут же с нервным смешком кусает щёку изнутри: пока ведь так и недорешался. Антон вдруг зависает и смотрит чуточку прищурившись, будто что-то обдумывая. У Арсения зудит под ложечкой и — немного — под вилочкой, где смыкаются ключицы. — Подумал, что тебе пригодится от похмелья, — наконец, кивает он на кофе. — У меня самого-то голова побаливает. А нам ещё бухать сегодня… Кстати, хотел спросить, не хочешь вместе на такси? Было бы логично, а на метро переть ваще пиздец неохота. И садится напротив. И больше ничего? Серьёзно? Арсений не будет делать вид, будто ему больше остальных нужно обсуждать произошедшее. И вообще, он взрослый человек, который может трахаться со всякими там соседями без разъяснения причин. И никаких стрингс аттачед! И танга. И даже ча-ча-ча. Антон двигает ему кружку, закидывает перекрещенные ноги на третий стул и пьёт, присёрбывая. Арсения бесит, что его не бесит этот звук: он всё ещё кажется ему забавным. А ещё хочется опустить какой-нибудь комментарий по поводу того, как кофе жжёт опухшую губу и больно смеяться, но нельзя. Потому что очевидно, что Антон выбрал тактику игнорирования, что означает, что Арсению стоит поступить так же. — Да, конечно, — отвечает, пригубив кофе и загубив колкости, Арсений. — Давай такси. *** Ещё несколько часов они пьют много жидкостей, жрут энтеросгель, Арсений дважды ходит в душ — слава богу это не река, — а Антон до смешного какобычен. Нет, Арсений совсем не хочет обсуждать произошедшее, ни разу! Ведь он совсем не хочет свежесваренного кофе каждое утро, и лежать смотреть вместе телик по вечерам и купить приставку, чтобы раскатать Антона в мортал комбате, и отличных отсосов посреди ночи больше не хочет, — в общем, всего того, что они вроде делают и так, но только чтобы можно было ещё и сосаться. Нет, не хочет совсем. И даже не думал о губах Антона в ванной так усердно, что чуть не стёр себе кожу мочалкой. А ведь он не успел даже воспользоваться соседской привилегией попросить что-нибудь из секс-магазина, а теперь это будет неловко, и, получается, что шанс упущен навсегда! Арсению очень хочется притвориться, что это самая большая его проблема. Нет, это всё странно. Антон странный. Со странной хип-хоповской-слэш-ботанской одеждой, странными привычками готовить еду, когда уже тыщу лет как придумали доставку, и странными заразительными улыбочками. Кто вообще улыбается в этом чёртовом городе? Психопаты? Арсений надевает самые обтягивающие тёмные джинсы с прорехами по всей длине штанин. А сверху — чёрную, блестящую хамелеоном прозрачную рубашку — просто потому что ему охота. Охота выебнуться. Важно стучится локтём Антону в дверь, чтобы тот не копался: Арсений уже вызывает такси на высланный Эдиком адрес. Без пробок показывает в районе получаса. Пальцы липкие от геля для волос, мокрыми ладонями не влезть в кислотно-зелёные кроссы — единственное яркое пятно на Арсении, Антон выходит в широченных штанах с тысячей карманов и ремешков, как будто собрался отправиться в поход, в футболке с кем-то из Рика и Морти (Арсений не различает Рика и Морти) и звенящих железках до пупка. — Щас, — отыскав глазами Арсения, он хлопает ресницами и чуть не запутывается в ногах и обуви, пытаясь вывернуться и взлететь обратно в комнату, — сек, толстовку захвачу. Арсений цокает языком скорей для проформы, хоть это и бред: на улице двадцать градусов! И таксист уже недовольно звонит. Рингтон, конечно, не может быть недовольным, но Арсений чувствует это недовольство даже через неподнятую трубку и раздражённо шипит Антону, чтобы поторапливался. Антон без лишних комментариев хватает пакет с приготовленным в подарок бухлом и машет Арсению рукой, когда тот думает возмутиться. Арсений недовольно смотрит на курящего у машины таксиста, пока Антон бормочет какие-то извинения: вот же доброжелательный какой. Неизвестно, почему, возможно из-за этой вот общительности Антона Арсений вполне логично предполагает, что тот сядет на переднее пассажирское, но Антон невозмутимо заползает рядом, стрельнув в Арсения глазами, мол, подвинься. Арсений, охуевая, двигается под аккомпанемент звенящих в пакете бутылей. Водитель подтверждает адрес, но Арсений слышит не очень хорошо: он уже спешно копается в поясной сумке в поисках эйрподсов. Видит господь, Арсений ни при чём, тело само выдаёт странные реакции согласно правилу двадцати четырёх часов. Правило двадцати четырёх часов — это когда накачанный эндорфинами мозг продолжает беспардонно подпихивать своему владельцу картинки предыдущего успешного контакта сексуального характера в надежде на продолжение наркотического банкета. В данном определённом случае время тоже лечит, но Арсению кажется, что лечить здесь надо не ОРВИ, а бешенство. В конечном конце Арсений не решает ничего, кроме того, что ему надо потрахаться. Хорошо и поскорее. Новый дом Эда — высокий, цветной, и Егор с Яной наверняка были в восторге от внутреннего двора со сквером, парковки и широкого зеркала в холле перед лифтом. Антон покачивается с ноги на ногу и что-то скроллит в телефоне, капюшон толстовки падает на лоб чуть ли не до глаз. Арсений мысленно бьёт себя по рукам за то, что рассматривает, но в кабине нет даже простого «Эдик лох», даже слово «ХУЙ» не выцарапано под потолком, и больше смотреть совершенно некуда. Выграновские живут почти под крышей; в окне лестничного пролёта виднеется кусок вечера: сладковатное небо с розовым пухом облаков, тёплый солнечный свет, жёлтый, как слива, и обещающий долгожданное лето. Сверившись ещё раз с смс-кой, Арсений звонит в квартиру. — Мальчики, наконец-то! Дверь им открывает кукла-Яна, и только Арсений знает, что лучше не переходить ей дорогу, иначе получишь в яйца быстрее, чем успеешь подумать «зелёный свет». Ему всегда казалось совершенно очевидным, что именно она здесь мастер-кукловод, и Эд сделал самую лучшую вещь на свете, когда принял это без малейшего сопротивления. Они правда были самыми подходящими друг другу людьми из всех, кого знал Арсений. Они и, конечно, Егор. Хлопающий же глазами Антон находится в полном и абсолютном неведении, и Арсений не собирается его просвещать. В ближайшее время уж так точно. — Привет, — скромно выдавливает он, пытаясь помахать рукой, в которой зажат пакет с алкоголем. Бутылки призывно звенят. Яна рядом с Антоном выглядит ещё меньше, чем она есть на самом деле. — Кроха, взрослые дома? — Арсений улыбается, целует её в щёку, и они, приобнимаясь, вежливо не кладут ладони на оголённые участки кожи, которых суммарно хватило бы на то, чтобы полностью раздеть кого-нибудь одного. — Арсений, отъебись, — небрежно отмахивается от него Яна. — Очевидно же, кто спиздил мой костерост. Антон, да? — Э-э-э, — информативно отвечает Антон, кидая на Арсения то ли шокированный, то ли вопросительный взгляд. — Ты его пугаешь, — закатывает глаза Арсений. — Антон — Яна, Яна — Антон. Давайте побыстрее разберёмся с любезностями. Они признаются друг другу в том, как приятно им познакомиться, Яна предлагает забрать пакет, Антон отстаивает его с пылкостью джентльмена, которая превращается в пылкость ушей, когда Арсений комментирует, что Антон просто не хочет делиться. В квартире уже шумно, и в коридоре несколько пар явно чужеродной обуви. Эд выходит примерно тогда, когда Арсений раз в четвёртый пытается убедить Яну в том, что кроссовки у него абсолютно, совершенно чистые и вообще, сама-то она обутая! — Это мои туфли и мой дом, — Яна порой чудовищно пассивно-агрессивная и в теории может подсыпать ему что-нибудь в колу двумя часами позже, но Арсений что ли зря подбирал себе лук, для того чтобы потом не быть на двести процентов фэбьюлос?! — Кис, ты што, не видишь, у него сегодня явно активация ебабельности, шо с ним муздыкаться лишний раз. И так его из родительского гнезда выгнали, хай дитё развлекается. — Это я вас выгнал, — обиженно бубнит Арсений. — Я пол мыла, — одновременно с ним Яна свистит сквозь стиснутые зубы. Если честно, Арсений уже даже готов капитулировать — возможность провести вечер прикладывая лёд к паху ему совсем не улыбается (в отличие от Егора, который устроился у входа в гостиную и явно пытается не ржать). — Я куплю этот пылесос ебанутый, который знай сам себе хуярит, а завтра со всем разберусь, оке? — Ты лучше купишь пылесос, чем заставишь Арсения раздеться? — Та малая, ты што, против? Мох бы и раздеть, тем более что это не так уж трудно, да, Сюха? — Завали ебло, — бурчит в ответ Арсений, не желая больше слушать семейные разборки, и, вздёрнув подбородок, протискивается мимо ухмыляющегося Егора в комнату. Краем уха слышит, как бубнит поздравления Антон — видимо, дарит свой сертификат, — потому что Яна говорит: «Милый, спасибо, не стоило» и «Мальчики, вы как раз хотели, помните?..» Арсений про себя ржёт и на какой-то момент жалеет, что не видит антонова лица, но быстро одёргивает себя и решительной походкой направляется к барной стойке посреди кухни: там алкогольный оазис. Он кивает Паше и Лясе, они сегодня очень красивые, но Арсений считает, что тройничок со знакомой женатой парой — это моветон, так что это та самая их долгоиграющая шутка, в которой нет доли правды. Арсений как-то убеждает себя в том, что присмотр за Антоном не нужен, да и вообще — в няньки он не нанимался, так что он неспешно ведёт светскую беседу и так же неспешно накидывается: огни в окнах превращаются в вечерние звёзды и вечерние фонари, Арсений пьёт шампанское, и все громко кричат, когда Эд выстреливает пробкой в потолок. В квартире человек двадцать, должно быть, Арсений знает почти всех, Антон где-то у холодильника болтает с Димой и не идёт танцевать, когда музыка становится громче. Интересно, что общего они нашли? Нет, конечно, Арсений не собирается ебаться на новоселье у ребят с кем-то из своих знакомых, но красиво танцевать он будет, потому что хочет и хочет понять, почему на него не смотрит Антон. И вроде бы Арсений понимает, что он не должен, но ведь вчера смотрел. Смотрел. Эд играет хорошую музыку, но ведь не зря он звукач, и когда Арсений облизывает пересохшие губы — они отдают солью. Ему, кажется, хорошо, в мозгу пузырится от жара и духоты, сердце стучит, Арсений покачивается. Ноги гудят от ощущения силы, руки нужно просто отпустить, их тянет вверх непроизвольно, чертить невидимые орнаменты, сетка рубашки приятно трёт тёплую кожу. Егор вырастает рядом внезапно, и лицо у него как приход от кислоты — яркие неоновые пятна, светлые волосы тоже окрасились в стробоскопный калейдоскоп, и когда он улыбается, немного жутко. — Арсений, всё хорошо? — спрашивает Егор, и Арсений, как и всегда при виде Егора, задаётся вопросом, как тот может петь про «ебу сук», ведь совершенно приличный мальчик и никакой не дендрофил. — Всё ещё жду свой румтур, — губа обиженно выпячивается против арсеньевской воли, и даже волосами гордо не взмахнуть, потому что они прилипли ко лбу. Прямо не день какой-то, а сплошной фейл: но хотя бы кроссовки светятся очень красиво. Арсений жалеет, что не вдел в сосок штангу, хотя днём решил против этого мысленного предложения, но она блестела бы тоже красиво. Макушки Антона нигде не видно. — Давай устрою, — говорит Егор, мягко подхватывая Арсения под локоть. — Кстати, отлично выглядишь сегодня. — Тэнкс, — бормочет Арсений, позволяя уводить себя из центра комнаты. Квартира большая, то, что называют евродвушкой: огромная кухня-тире-гостиная и спальня, всё светлое и чистое. Ванная с джакузи и лоджия в подарок: благо складывать три зарплаты лучше, чем две, не то чтобы Арсений считал чужие деньги. В джакузи кто-то самозабвенно целуется, как будто это подростковая вписка, и в какой-то момент Арсений понимает, что это Эд с Яной. Егор тихо смеётся и прикрывает дверь, чуть задержавшись тёплым взглядом. Теперь Арсения изнутри жжёт волна кислоты, но он кусает губу: завидовать, учила мама, плохо. Плохо, плохо. Последним делом Егор заводит Арсения в спальню. Кровать у них гигантская, самый настоящий triple-size, на ней поместилась бы даже королевская оргия, а садятся только они. Егор смотрит вопросительно, но как-то ненавязчиво. — Познакомился с Антоном, — осторожно говорит Егор. — Хороший парень. — Угу, — мычит Арсений неубедительно, ковыряя носком кроссовка пол. — Эд говорил, что вы вроде неплохо уживаетесь, — не сдаётся Егор, продолжая ковырять эту тему как назревающий прыщ, и Арсению думается, что оно вот-вот рванёт. — Угу, — отвечает он, потому что не хочет её поднимать, потому что он не готов и наверняка разнюнится, а он кремень и бэд-бой, ему нет дела до всяких антонов, он вообще может получить кого угодно, вот даже и Егора бы мог, но милостиво отдал его Эду, потому что Эд — братан! — Прости, я заметил, что вы как-то не контактируете, — тоном заправского (хотя, наверное, подзаправленного) психотерапевта продолжает Егор, склоняя голову набок: чёлка падает до скулы. Укладка, наверное, тоже не выдерживает жары. — Что-то произошло? Арсений вздыхает, и в этом вздохе реактивная тяга алкогольных паров, танцевальная влажная духота, фрустрация, и вообще то Арсений собирался ответить: «Нет, отъебись», но получается почему-то жалкое: — Короче, у нас вчера был секс, — Арсений кусает изнутри щёку, но у слов мало общего с птицами. — Ну то есть не прям секс-секс, — он размахивает руками в попытке объяснить, но в итоге закрывает ими лицо и взлохмачивает волосы. Пальцы сами тянутся в карман за сигаретой. — В общем, не суть, ты понял. Егор отвратительно внимательный, смотрит участливо, но не со слишком большим интересом, вроде как не отбивает охоту говорить, но и видно, что ему не похуй — хороший слушатель. Тихонькая гавань на этом острове безумия. А Эд, должно быть, в детстве говно жрал ложками. — И теперь вам неловко? — предполагает Егор. Арсений раздражённо мотает головой, изо рта тянется белый пар. — Он ведёт себя так, как будто ничего не произошло. — А для тебя это было важно? — Да нет, суть не в этом! — То есть, произошедшее для тебя не имеет абсолютно никакого значения? — Не имеет. — Но ты обижен, что Антон ведет себя так, будто для него это тоже не имеет значения? — Нет. Да. Блядь! Арсений вскакивает. Под ногами горит пол, за широким окном — звезды. Он словно маленький теплоход разрезает волны воздуха, выдувая пар. Арсений не знает. Все это неважно, или ему хочется, чтобы было неважно, он вспоминает тёплые пальцы Антона, и где-то под диафрагмой закручивается зигзаг — возможно, это заворот кишок. Ему тепло внутри, а так долго было холодно, холодно когда он спал со случайными людьми, холодно, когда возвращался домой, холодно, когда смотрел на своих идеальных друзей и их идеальный союз и с каждым днём всё больше чувствовал себя абсолютно сломанным. Он как будто делал не то или думал не то или просто был какой-то не такой, иначе как объяснить недовольные хлопки дверью его девушек, недовольные взгляды его парней, и все кругом всегда им были недовольны. И Арсений тогда решил, что все это ему неважно, ведь все мы, по своей сути, одни, когда-то были и когда-то будем, и ему не нужны костыли, чтобы нести по жизни, он может нести себя сам. Он не пустой, не хрупкий, он не разломится, у него есть Эд, есть Серёга, работа, которую он любит, когда не хочет уволиться, он красивый, он охуенный, и мозгоёбство ему не нужно. Сложности не нужны. Ведь люди — это так сложно. С ними всегда что-то может пойти не так. Им не нравится то, не нравится это, здесь надо изменить, Арсений, ты слишком много пьёшь, Арсений, зачем ты выглядишь как педик, Арсений, ты куришь бабские сигареты, Арсений, тикток для школьников, Арсений, ты слишком, слишком, недостаточно, Арсений, Арсений, Арсений… — Арсений? Арсений не оборачивается. Сизые капли ночных облаков выглядят как дым тоже. Ему так несложно с Антоном. Антон не вызывает нервного зуда, с Антоном охота разговаривать, и смотреть кино, даже слушать его идиотские комментарии, не бесит запах дыма, не бесит дурацкое чавканье, не бесят растерянные глаза, виляние хвостом, его чрезмерная, для недели знакомства, опека. Арсений, наверное, зачарован. И бесит только одно. — Ну он совсем никак не реагирует, — вспоминая, что ждёт ответа Егор, выплёвывает Арсений. — Как будто ему абсолютно похуй! — Так ты все-таки хочешь, чтобы было не похуй? Что Арсений хочет, так это побиться башкой об стену. Ему почти невыносимо, так, что он начинает вспоминать, почему решил никогда больше никем не увлекаться. Но он только жмёт плечами. — Да я не знаю. — Подумай. (Потому что это поглощало его без остатка.) Арсений снова хочет сказать Егору, чтобы тот отъебался. Его в конец затрахал этот сеанс психоанализа, как будто он сам не разберётся с самим собой, как разбирался последние двадцать пять лет. Егор, кажется, совершенно не затронут молниями в глазах Арсения и раздражённым свистом из ушей, и Арсений поймёт, что Егор хотел как лучше, но это будет завтра. А сегодня Егор может пойти и почитать лекции своим возлюбленным. Арсений вылетает из спальни злой, несётся, не разбирая дороги, и, конечно, врезается прямо в… — Арс! Я тебя искал. — А? — Эд с Яной скзали, что ты здесь, — он пьяно хихикает. — Они ткие милые. — Что хотел? — недовольно бурчит Арсений, всё ещё не желая полностью капитулировать, и раздражённо поводит плечами. — Они да. Лицо у Антона слегка вытягивается, но он, словно решив не принимать на свой счёт откровенно грубый тон, робко и осоловело улыбается. — Пкурим? — Я не курю сигареты, — холодно отзывается Арсений, гипнотизируя пол. — Блин… точно. Срян. — Арсений молчит, дуется, но незаметно: то есть смотрит куда-то Антону за плечо, а это сложно, приходится вытягивать шею, и он совсем как какая-нибудь вертлявая птица. Антон, смешно нагибая голову, силится поймать его взгляд: — Постоишь со мнй? У Арсения нет аргументов против, а ещё он боится, что в таком состоянии Антон свалится через перила балкона. — Ладно. — Я нзнаю, куда идти, — Антон разводит руками, в море корабли или расступается Красное море, когда Арсений, закатив глаза, хватает его за футболку: легко, но горстью, отчего лицо Рика (или это Морти?) плывет удивленными морщинами, и тащит вперёд, на балкон. Антон затягивается полной грудью, свежий ночной воздух обхватывает за талию: Арсению так горячо, что он его почти не чувствует. — Арс. — М? — Мжно спросить? — Можно. — Какая у тбя? Звёзды белые, и небо розовеет ближе к горизонту тонкими полосками. Арсений никогда не может поймать это чувство, как отдающий жаром холод, так и эта глубокая грусть, которая кажется необъятым счастьем. Или наоборот, ему не получалось понять. Ветер треплет тонкую сетку футболки, и что-то треплет изнутри. — Что какая у меня? — Песня черного дня. Арсений задумчиво смотрит на тлеющий кончик сигареты и задумывается, не попросить бы у Антона стрельнуть. Ему таких вопросов от всяких с крыльями почему-то не поступало. Он хотел бы себе крылья тоже. Наверное, это приятно — никогда не падать. Хотя в любовь тоже — падают. — Лучшая ночь. — А? — Антон, кажется, уже успел о чём-то задуматься. Он моргает, глаза слезятся от ветра — хоть и не карие вишни тоже. Надежда живет до последнего. — Ну, да, клссно сегодня было… — неуверенно произносит он, бегая растерянным взглядом от Арсения и в поисках того, где можно затушить и выкинуть бычок. — Моя песня черного дня. Максим — Лучшая ночь. Арсений забирает его из пальцев окурок, щелчком сбивает искру и сует в карман: все равно бы завтра закинул штаны в стирку. Теперь Антон смотрит прямо на него. У Арсения почему-то немного сохнет в горле: наверное, начинает отпускать алкоголь. — Когда мне нужны были песни для пиздостраданий, Тимы Белорусских не было еще и в проекте. Была Максим. И Нервы. — Ты гворишь так, будто я совсем пиздюк. — А разве нет? — Эй, я знаю, кто ткая Максим! А Арсений почему-то знает, что они сейчас поцелуются. Так же ясно, как яснеет на переломе небо. Здесь, на балконе, гораздо светлее, чем прошлой ночью, и Арсений видит, как у Антона подрагивают ресницы, когда у него падает — ниже — взгляд. Арсений знает, что Антон может пойти на хуй, что он, Арсений, мог бы устроить сцену, что он вообще не должен этого хотеть — ведь так нельзя, и с собой так поступать нельзя! — но он не найдёт в себе сил. Арсений не силен в боях с тенью или с совестью, со здравым смыслом или со своей сучностью. Это чувство приближается неумолимо, тёплыми пальцами на щеках, подбородке, кто-то шагает вперёд, вокруг них аура тепла, Арсений думает возражать, но не может придумать ни одного достойного аргумента. Снова. Он необдуманно, предупреждающе, кладёт кончик пальца на антоновы губы, даёт себе минуту на-подумать, но может подумать только ночь, тепло, кожа, стук. Под пальцем мягкие трещинки, влажность. Арсений буквально дышит его дыханием. Между ними не осталось расстояния. Антон приоткрывает губы, Арсений убирает руку. Кажется, он слабак, потому что внутри всё слабеет. Они не спешат, тянутся, Антон сам тянет ближе, обхватив ладонью затылок, Арсений снова немного растерян. Они целуются, и это снова жарко, языком по языку, Арсений осторожно тянет нижнюю губу зубами — Антон растерянно охает и смеется — и время словно ирис, липко-сладко-неповоротливое. Они покачиваются друг у друга в руках, пьяные, разгоряченные, хватающие воздух, друг друга, руками перила балкона. Арсений мог бы задуматься о том, почему вдруг ему так невыносимо спокойно, но он задумается завтра — у Антона такие приятные пальцы, ведут по спине, гладят макушку, как будто лениво, как будто жадно, Арсений прижимается ближе, если это вообще возможно, выгибает спину, приподнимается на носочки… Антон отстраняется одним движением, ухватившись за плечо Арсения как за спасательный круг. Покачивается на пятках, нахмурив брови. — Антон? — обеспокоенно смотрит Арсений. Язык на вкус как ром и жжёные спички. Еще как что-то сладкое. — Блядь я пходу зря закрл глаза, — очередью выдаёт Антон, зачем-то снова жмурясь, и второй рукой держится уже за стену. Арсений отупел от джина и прикосновений, в голове снова мигают лампочки, а Антон уже тянет вниз ручку балконной двери. — Бля Арс прсти срян я щас… Арсений находит его спящим минут через сорок. Он свернулся в ванной клубком, под голову заботливо подложена подушка. Егор и Яна сидят на полу, прислонившись спиной к бортику, и тихо о чём-то говорят. — Долго же ты, — щурится Яна, заметив Арсения, и, поднимаясь, одёргивает к коленям юбку. — Я сначала не понял, куда он ушел… — смущается Арсений. — А потом меня Эд перехватил, и... — Да-да, прикрывайся нашим парнем, молодец. За своим проследить не можешь. — Он не мой… — возражает Арсений, но ему всё равно немного совестно. Наверное, надо было искать внимательней, но Арсений в приступе внезапного загона почему-то решил, что Антону настолько не понравилось с ним целоваться, что он решил развернуться и уехать домой. И сейчас собирает вещи, чтобы назавтра съехать. — Забери его, Арсений, — Егор кладёт ему руку на плечо — ту, которой не поддерживает бережно под локоть Яну. — Ему было не очень хорошо. — Я понял. Арсений будит Антона, похлопывая по плечу. — Эй, панк. — Антон в ответ сонно мычит. — Вставай, пора ехать. Я вызываю такси. Антон поднимается с трудом. Ковыляет в коридор. Арсений за них обоих прощается с Эдом, Егором, и Яной: спасибо, ребят, классный был вечер. Зовите в гости еще. Антон с напряжением на лице пытается влезть в кроссовки. На улице Арсений ёжится: даже летом дуют прохладные ветра перемен. Солнце золотыми нитями выглядывает из-за горизонта. Антон тихо смотрит едва разлепленными после сна глазами, — волосы раздувает воздух, — а потом шагает ближе и обхватывает Арсения за плечи руками. Было бы проще дать ему толстовку — она бесполезным грузом обвита у Антона вокруг талии. Арсений думает что-то сказать, но в горле пересохло — похоже, опускается похмелье. Они стоят так, пока не приезжает такси. *** Арсений встаёт поздно. Настолько поздно, что когда он встаёт — солнце уже перевалило зенит и подбирается к кэнону. Однако достаточно рано для того, чтобы застать Антона, с кряхтением выползающего из своей спальни где-то часом позже. — Хэллоу, — Арсений показательно приподнимает уголок пледа, приглашаю, мол. — Ты пропустил половину. И кофе уже остыл. — Пиздец. С экрана пытается пугать крестьян Шрек. При свете дня Арсений любит смотреть, что показывают по каналам. Обычно — бесполезный шлак, но мультики это классно. Антон падает на диван так устало, будто разгружал вагоны. Жалко, что не с загонами Арсения, потому что он опять успел загрузиться. Если сейчас не лучший момент обсудить хоть что-нибудь, то Арсений испанский лётчик. Антон закидывает руку на изголовье, второй ладонью сминает лицо. — Пизда, — хрипит он, и тянется рукой к кружке Арсения. — Можно? — Угу. Арсений смотрит, как Антон жадно глотает холодный кофе. Ставит кружку со стуком на место. Что-то внутри очень хочет встать и принести ему воды, что-то другое — приложить ко лбу тыльную сторону ладони, расчесать пальцами волосы. Ебанаврот бля. Антон напряженно смотрит куда-то будто мимо телевизора, хоть и прямо в него, а потом растерянно промаргивается. Сам проводит ладонью сквозь чёлку. Переводит на Арсения взгляд. — Слышь, Арс, а что вообще было вчера? Нихуя не помню. Арсений замирает. Ну Блядь. Блядь! Приплыли.