Джокер

Всю дорогу к так называемому офису Юнги буквально потряхивало. И нет сейчас вовсе не зима, чтобы списать все на лютый холод на улице, сейчас гребаное лето и то, что парня так трясло, выглядело отчасти дико. Хотя о какой дикости может идти речь, если его везут на верную гибель. Своими ледяными руками он обнимает себя, но теплее от этого явно не становится. С обеих сторон от него, чтобы не сбежал и чего-то не выкинул «эдакого» по дороге, сидят два бугая размером со шкаф. О каком эдаком с юнгиевой комплекцией говорил Сэми, приказывая этим двоим сесть по краям, Юнги понять не мог. Его сейчас так трусит, что он скорее на больного каким-то тиком похож, чем на мастака выкидывания неожиданностей по дороге. — Тебя страшно? — спрашивает японец, глядя в зеркало заднего вида. — А… а б-были те, кто ехал с улыбкой на место казни? — с огромным трудом выжимает из себя слова Юнги, ещё больше скукоживаясь. — Ну, как сказать. Были просто те, кто думал, что они в итоге выживут, обернув все в свою пользу. Потом правда после пары-тройки выдернутых ногтей, — казалось, что сжаться ещё больше было некуда, но у Мина это, кажется, вышло. Он согнул пальцы, морщась. Неужели и с ним сейчас такое будут делать, передергивает от одной мысли, а японцу даже весело, кажется, судя по виду. — Так вот они потом даже рыдали и им было уже не до улыбок. — Так спокойно говоришь, будто это норма для всех людей. — А я и не говорю за всех, лишь за себя. Это все — норма для меня. И могу сказать, что выдирание ногтей щипцами не самое отвратительное, что с тобой могут сейчас сотворить. Вспоминая то, как этот парень орудовал ножом, Юнги ему верит. Если по его душу пошлют этого скалящегося ублюдка с ножом, можно смело прощаться с жизнью. Всю оставшуюся дорогу в машине стоит гробовая тишина. Несколько раз Мин пытался продумать, как можно было бы сбежать, но, по сути, это слишком тупо и нереально: его либо пристрелят сразу, либо догонят, выдернуть или переломают пару конечностей и все равно пристрелят, если конечно не прирежет этот Сэми. И когда под конец Юнги уже перестало хотя бы трясти с неимоверной силой, машина останавливается. — Приехали, — констатирует японец, — ведите его к боссу. Юнги буквально вытаскивают из машины и тащат в здание, стоит тому хоть чуть замедлить шаг, как в спину его подталкивают, говоря шевелить ногами быстрее. А он может и рад быстрее, но желания идти к «боссу» за время пути сюда не прибавилось так-то. — Мой тебе совет, — говорит присоединившийся к ним Чонгук, когда они поднимаются в лифте, — говори сразу правду, не стоит испытывать его терпение. — Это что, забота такая? — Нет, просто не хочется мне соскрябывать с пола или стен тебя. — А что, понравился? Чонгук осматривает парня: бледный, чуть ли не прозрачный, хотя последнее должно быть от страха; глаза чёрные и какие-то слишком уж пустые, даже для человека, попавшего в такую ситуацию; одежда самая простая — джинсы да футболка с кедами. — Мне работа лишняя не нужна, самоуверенный ты наш. — Для такого ответа мог бы не рассматривать меня. Всё равно убьете ведь. — Кто знает, как мы из тебя будем вытягивать информацию, — усмехается этот чёрт, на что Юнги лишь морщится. — Только убийцы пидараса ещё не хватало, — полушепотом выдыхает Мин. — К твоему сведению, у меня хороший слух. Следи за языком, а то не доедешь даже до верха. — Неужто прям тут и при всех «пытать» начнёшь? Постыдился бы хоть людей. Юнги и сам не понимает, откуда у него в такой момент смелости хватает дерзить, должно быть крышу совсем снесло, раз говорит такое. Чонгук в упор смотрит, опять оценивает и переводит на пару мгновений взгляд на остальных в лифте. — А ты не волнуйся, мы на всех сообразим, никого не обделим. То как смотрел сейчас на него этот парень, Юнги готов поклясться, не шутил. Его взгляд говорил сам за себя — вякнешь ещё хоть слово и он мигом все устроит. Даже эти два шкафа как-то уж слишком подозрительно было дернулись. Ладно Мин Юнги понял. Мин Юнги молчит. Добравшись до нужного этажа парень косится по сторонам, но ничего наподобие орудий пыток, которые он уже успел представить себе по пути сюда, здесь нет. Даже больше — совершенно обычный офис, в котором днем, наверняка, кипит работа обычных работяг, явно не предполагающих, что творится за их спинами. Хотя как знать, может и в курсе. Судя по обстановке кабинета, в которой зашли, и табличке на единственной двери кабинета «Директор Ким Тэхен», сейчас они находятся в приёмной, где в идеале должна сидеть секретарша. После Юнги замечает табличку на столе и понимает, что был прав насчёт того, что они в приёмной, а секретаря, оказывается зовут Чан Нари, как гласит выгравированная надпись. Чонгук дважды стучит и входит. — Порадуй меня, — не отрываясь от бумаг говорит директор. Чонгук молчит. Ждёт, когда тот посмотрит на него. — Чего молчишь, Чонгук? , — все ещё не отрываясь. — Порадуй, говорю. Когда и в этот раз никто не отвечает, Тэхен все же отрывается от бумаг и смотрит прямо в глаза подчиненному. — Они устроили перестрелку. — Не понял, — дёргается мускул на лице босса. — Неужто ты сейчас пытаешься сказать, что мы опять у разбитого корыта? — Я не пытаюсь, я так и говорю. Все бумаги, лежащие на столе и с таким старанием аккуратно сложенные ранее секретарём, сметаются со стола. Тэхен переходит на крик, который слышно даже тем, кто находится сейчас в приёмной. — Ты, блять, сейчас шутишь? Друг мой, это шутка такая?! Я уже начинаю задумываться, что это, возможно, ты творишь какую-то неведомую хуйню за моей спиной?! — Брось, я бы никогда, и тебе это, как никому другому, известно. Мы с тобой барахтаемся в одном колодце. В одном и очень глубоком. Не говори, что забыл. — Ладно, — чуть таки стихает директор. — У тебя ведь есть «что-то»? По глазам вижу, что есть. Чонгук молча проходит к двери и открывает её, «приглашая» остальных. Взгляд Кима сразу же цепляется за незнакомое лицо. — И что это за экземпляр, который кажется будто вот-вот откинется? — После перестрелки нашёл его. Сидел за бочками. Кто такой, не понятно, но у него была карта. — Как интересно, — подходит практически вплотную к экземпляру Тэхен. Сердце Юнги тут же ухается вниз и к горлу подступает ком, размером по ощущениям с кулак, если не больше, готовый разорвать горло. Ему ещё ничего не сделали, а страх так и пытается вонзиться поглубже, проникая в каждую вену и разнестись вместе с кровью по организму. Тэхен не делает практически ничего и вместе с тем столько, что одной протянутой руки к юнгиеву лицу достаточно, чтобы отшатнуться и зажмуриться. — Какой пугливый, — нарочно мягко говорит директор, а после с силой хватает за шею и притягивает на себя, наклоняется и прямо в открывшиеся глаза смотрит, отбросив любую мягкость, даже фальшивую. — Говори, иначе этот день станет твоим последним. Юнги хочет отстраниться, сбежать, куда угодно, главное подальше отсюда. Да хоть сквозь землю провалиться, ударяясь о каждый этаж под ногами, только бы не здесь быть, только бы этот зверь не смотрел так, будто сейчас разможжит голову о стену. — Я в-ведь сказал уже, я правда ничего не з-знаю, — такой страх Юнги не испытывал. Всё, что он переживал каждый день не сравнится с тем, что происходит сейчас. Это в разы хуже и в разы больнее. А больнее, потому что… — Правда? Ну, ладно, должно быть так и есть. Раз ты так говоришь, — улыбается Ким, а в следующую секунду ударяет в живот так, что Юнги оседает на пол. Если сравнивать выполняемую Чонгуком и Тэхеном работу, у первого она в большей степени состоит из разного рода изощренных пыток, присутствия на месте сделок и подчищения за Тэхеном. Что касается второго — он играет роль директора. И зачастую многие скажут, пусть лишь её и играет, потому что, если он начинает участвовать хоть в чем-то, наступает  как раз тот момент, когда и приходится Чонгуку подчищать за ним. И ладно, если бы дело было только в отстегивании взяток, есть же ещё и свидетели, которые отчего-то уверенные в своей способности далеко уйти со своим правосудием — идиоты, другого слова не подобрать. — Я с тобой в игры играть не собираюсь, — рукой показывая поднять парня с пола. — Или ты сейчас говоришь какое отношение имеешь к Джокеру и мы более-менее тихо расходимся, возможно. Или же мы будем вытягивать из тебя информацию силой. Выбирай. Тэхен отходит чуть назад, опираясь на свой стол. Во всем, что он сказал, ключевое слово «возможно». Если ответ этого парня придётся ему не по душе, живым он отсюда уже не выйдет, если же хоть на немного ответ да устроит, живым он, возможно, да выйдет, но не без пары переломов, скорее всего. Но зато живым, как и говорили. — Эй, Юнги, — подходит Чонгук к пареньку и аккурат поднимает его голову, заставляя посмотреть на себя, — лучше расскажи все, что знаешь. Ты же хочешь жить? Разве у тебя не осталось никаких дел? Мечт? Того, что не успел сделать? — Есть. У меня есть то, что я ещё не сделал. Но я, правда, не знаю. Я ведь… я ведь уже говорил тебе, что случайно там оказался. — А ведь такой милый с виду мальчик, — почти что нежно проходится рукой по щеке Чон и не менее неожиданно бьёт, только теперь Юнги держат, не давая осесьть. Подобный круговорот продолжается ещё несколько раз, живот болит, живого места по ощущениям на нем уже нет. Когда тело обмякает настолько, что на собственные ноги даже опереться уже невозможно, бренное тело бросают. Мин на долю секунды успел обрадоваться, может все, поняли, что он ничего не знает и хотя бы бить перестанут, но снова по ушам ударяют все те же вопросы, на которые Юнги просто не знает ответа. Чонгук пинает ногами и все плывёт. Картинка расплывается перед глазами и сознание Юнги так и выключается на том моменте, когда его ещё раз бьют, а может и не раз, — он не помнит. — По-моему, он отрубился, — говорит японец и чоновы удары прекращаются. — Какой скорый… — И что нам с ним делать, Тэхен? — Что за странный вопрос, Чонгук? Что мы обычно делаем, то и сейчас. ★★★ Юнги приходит в себя через… Он точно даже не скажет, через сколько, удивляет, что он вообще пришёл в себя. Осмотревшись по сторонам он понимает лишь то, что он не знает, где находится. Обшарпанная комната, в которой, судя по следам, кого-то пытали. И явно не раз. За что бы его взгляд не зацепился, выглядит как чье-то место смерти или орудие, которым и убили. Юнги морщится и пытается встать, но резкая боль в теле снова приковывает его. — Блять, — шипит парень от боли, делая ещё одну попытку встать. — Очнулся? — в комнату на звуки копошения заходит Чонгук. — Признаться, я уже думал, ты и вовсе не очнешься. Чон берет стул и, поставив его перед очнувшимся, садится на него, закидывая ногу на ногу. Он смотрит и думает, что теперь Юнги и вовсе на призрака похож — раньше то красками не блистал, а теперь и вовсе полотна белее. — Ну, как, говорить не надумал? — Давай только теперь о тебе говорить, — кое-как поднявшись садится, откидываясь к стене, в сопровождении собственного кряхтения говорит Юнги. — А то, знаешь, как обо мне начинаем, так мне больно становится. — Я, вроде, по голове не бил, но судя по твоим словам, сомневаться начинаю. Может раз попал случайно. — Как знать, — пожимает плечами Мин. — Я не помню, как отрубился, очнулся уже здесь, но судя по тому, как я продрог в этом подземелье, лежу я тут далеко не часа два. Так что не думаю, что в состоянии помнить, куда ты меня бил после отключи, уж извини. Чонгук неожиданно для Юнги опускается к нему, встав со стула. Его рука тянется к животу Юнги, последний буквально не дышит и жмурится так сильно, насколько может. — Я не собирался бить, — его рука проникает под футболку, дотрагиваясь до, и в правду, холодной кожи. Подняв верх Чон видит свое «творение», в следующую секунду поднимается, возвращаясь на прежнее место. Юнги все так же сидит, ни на дюйм не двинувшись. — Если ты сейчас вырубишься от нехватки кислорода, учти, искусственное дыхание делать не буду. Во-первых, сдался ты мне. Во-вторых, от тебя воняет. Юнги вытаращивает глаза. От него что? Воняет? Вот, то есть это сейчас было необходимо вставить? Юнги может и сам знает, что такое возможно, все-таки он с ночной шёл и… Ну, кто знал, что он окажется в жопе? Он тоже не знал: шёл домой и мечтал прийти домой, принять душ и свалиться спать — а не вот это вот все. — Мне кажется или ты покраснел? — усмехается этот. Этот! Юнги не находит подходящего для него описания, поэтому так и останавливается на слове «этот», пыхтя внутри. — А от тебя будто фиалками и лепестками роз пахнет, — морщится, показывая, что реально ведь не так. — Нет, не ими, но в душе я был. Тебе бы он тоже не помешал. — Мне бы ещё освобождение не помешало и поход в больницу, но это уже другая история и я очень надеюсь, что она станет правдой. — Тебе ведь Тэхен сказал, что ты можешь отделаться легче, если просто сознаешься. — Чонгук достает пистолет из внутреннего кармана, крутит его в руках, рассматривая. После возвращает свое внимание к парню, сидящему на полу. — Так почему бы так и не сделать, а, Юнги? Юнги смотрит вначале на этот пистолет. Неужели все так и кончится, думает он. Просто по чистой случайности он, втянутый в это месиво, закончит свою жизнь в каком-то подвале, и последним его воспоминанием будет направленное дуло этого убийцы в него? Какая глупая смерть. Стискивая зубы и делая глубокий вздох Мин переводит взгляд на Чонгука и смотрит в упор. — Хочешь убить убивай, только сразу. Я не хочу чувствовать ещё больше боли. Мне этого хватает. Я… Черт возьми, я правда оказался там случайно. Я живу в той стороне. Можешь верить или нет, твоё дело, но я говорю правду. Вам ведь не составит труда проверить правдивость существования Мин Юнги? — Как смело. Но почему ты думаешь, что кто-то вообще станет что-то там проверять? — Чон наклоняется к парню, направляя на него пистолет. — Если ты часть Джокера и тебя не кинулись искать, значит ты просто пустышка. Пешка, не знающая даже минимума ценной информации. — Я не пешка. — Да? Тогда ты крупная масть? Король или их туз в рукаве? Кто ты? — Я не король и не туз. Я — Мин Юнги. Студент третьего курса. Хочу поскорее закончить универ и найти нормальную работу, не перебиваясь подработками. Хочу найти себя. Хочу быть свободным. — Ещё скажи скажи, что самым счастливым в мире хочешь быть, — усмехается Чонгук. — Нет. Это невозможно, — Чонгук откидывается на спинку стула, склонив голову на бок. Ему интересно, что же ещё сейчас скажет этот «Мин Юнги». — Для каждого человека счастье свое. Кому-то достаточно просто жить и быть самым счастливым, особенно, если очень долго болел чем-то. А другой измеряет свое счастье количеством имеющихся у него денег и власти. Поэтому не думаю, что к кому-то можно применить понятие самый счастливый в мире. Интересная точка зрения, думает Чонгук, отчего не может сдержать лёгкую улыбку краешком губ. Безусловно, он понимает, что имеет ввиду Юнги, но ведь: — А почему бы не быть самым счастливым в мире только для себя? Тебе так важно, чтобы так считали абсолютно все в мире? Достаточно просто самому ощущать это. — В этом есть смысл. Значит прямо сейчас ты это чувствуешь? Тишина. Никакого ответа. Его нет. Хоть Чонгук и заикнулся об этом, но его язык не способен повернуться и сказать уверенное «Да, я чувствую себя самым счастливым человеком в мире». Точно не здесь и точно не сейчас, даже вспоминая все пережитые дни, не может так сказать. Юнги ждёт ответа, только это молчание даёт понять, что даже этот недофилософ не испытывал такого. Интересно, есть ли вообще хоть один человек в этом мире, способной заявить нечто подобное? Какого это чувство, когда просто счастлив, когда все, что у тебя есть, приносит радость. Если такие люди и впрямь существуют, есть ли что-то, что может их огорчить, и как это влияет на их «самый счастливый человек в мире»? — Нет, — прерывается тишина и игра в гляделки. Чонгук вздыхает и вновь начинает вертеть пистолет в руках. Юнги сглатывает, на глазах словно появляется некая пелена. Он не хочет начать рыдать сейчас, но мелькающие кадры его никчемной жизни стоят перед глазами. Большая часть мелькающих кадров отвратительна, но даже они не столь ужасны, наверное, как текущий момент, когда ещё мгновение и тебя пристрелят. Юнги стискивает зубы до скрежета и смаргивает подступившую влагу, не давая ей превратиться в слезы. Пистолет поочерёдно оказывается то в одной руке, то в другой. Наконец Чонгук прекращает эту игру, его лицо становится абсолютно серьезным; правая рука перехватывает оружие и большой палец проходится по курку. Щелчок курка не только пронзает опустившуюся тишину, но и внутренности Юнги. Этот клацающий звук отпечатываются в памяти. Юнги готов поклясться, что даже сейчас слышит его, хотя прошло уже секунд тридцать, и, судя по тому, что до сих пор никто более не появился в этой комнате, они здесь одни. Юнги вжимается в стену, когда пистолет смотрит прямо на него. Отверстие, из которого сейчас вылетит пуля, поглощает, словно бездна. «Интересно, я успею увернуться?» — мелькает в голове жертвы обстоятельств. Смешно, правда, просто смешно. Вся эта ситуация и эти мысли. Хочется смеяться, но ещё больше кричать, а лучше, чтобы все было плохим сном. Кошмаром. Лучше проснуться среди ночи в холодном поту и больше не уснуть, чем… чем все это… Юнги находит в себе крупицы последних сил, до побелевших костяшек сжимает кулаки и прикрывает глаза, готовясь. Он готов. — Ты хочешь жить? — спрашивает Чонгук и нажимает на спусковой крючок. ★★★ — Как все проходит? — Лучше, чем предполагали. — Они- — Нет. Все в порядке. Они на крючке.