Джокер

Гробовую и столь странную сейчас тишину нарушает лишь звук мотора автомобиля. Как всё так обернулось? На чьих молитвах вообще жизнь все ещё держится на волоске? Юнги ничего не понимает. Он не понимает ровным счётом ни-че-го. Он уже мысленно успел попрощаться со своей бессмысленной жизнью в тот самый момент, когда прикрыв глаза услышал звук нажатия на спусковой крючок. В тот момент чувства были обострены до предела. Звуки, даже те, внимание на которые обычно не заостряется, ощущались столь сильно и столь противно, будто кто-то царапал ногтями по доске. Это то самое ощущение — мерзкое, непереносимое многими. И вдруг наступила тишина. Минутная, от силы. Юнги не решался открыть глаза — не понимал, жив ли он. Ему было страшно — вполне нормальное чувство. Он не был особо верующим во всякую загробную жизнь, что после смерти люди попадают либо в ад, либо в рай. Он и в бога то не верил. Разве бы он допустил все то, что творится не только здесь и сейчас, но и вообще в мире в целом? Если бы он существовал, разве не должен вносить хоть какую-то лепту? Секунда тянулась за секундой, а для Юнги казалось это вечностью. Сердце бешено колотилось, гоняя кровь по организму быстрее. Вы когда-нибудь замечали, как в моменты опасности вся жизнь, будто на плёнке кино, кадрами проносится перед глазами? Вот и Юнги сейчас смотрел эту затертую плёнку жизни и понимал, сколь ничтожно его существование, сколь незначительно, что никто даже не заметит его исчезновения. А если рай и ад существуют, интересно, куда бы он попал? — Ты куришь? — вопрос, который уж точно Юнги не ждал. «Должно быть я попал в ад. Не могут же в раю курить… Или могут?», — думает Юнги. — Чего притих? — вторит голос. «И почему даже в аду я слышу голос этого мучителя?» Чонгук ждать не любит, поэтому, когда и во второй раз картина не меняется совершенно, и так называемый студентишка сидит, зажмурив глаза до размера маленьких щелочек, он бесцеремонно тычет в него носом ботинка. — Нет, я все понимаю, но что ты сейчас делаешь? — Юнги приоткрывает глаза и видит всю ту же картину: Чонгук сидит на стуле, в его руке пистолет. Только вот теперь ещё и пачка сигарет в другой. Мин оглядывается по сторонам, щупает свою грудь — все цело и ничего нигде не болит, не считая той боли, что и так была. Чонгук усмехается и его брови приподнимаются. — Что ты делаешь, черт возьми? А, погоди. Ты думал, что это настоящий пистолет, не так ли? — Я что, жив? — Юнги хлопает глазами, не веря, что такое возможно до конца. — Если это не пистолет тогда что? — О, это зажигалка, — улыбается Чонгук, его очень уж веселит эта ситуация. Не будет лишним упомянуть, что и купил он этот «пистолет» как раз для таких спектаклей. Зачастую люди не выдерживают и сразу сознаются, только вот этот бледный паренек приготовился к смерти, судя по виду. — Да чтоб! Чтоб тебя! — пыхтит Юнги, скатываясь по стеночке до лежачего состояния. — Я думал, что все. — Детка, жаль расстраивать, но казнь переносится, — скалится этот дьявол и встаёт направляясь в сторону выхода. — Ты так и будешь лежать? — А есть иное предложение? — Вставай, пошли. Не выйдешь сейчас — останешься здесь на неопределённый срок. Чонгуку не нужно ждать или оглядываться, чтобы убедиться, что за ним идёт их пленник, он прекрасно знает, что ни один человек не захочет остаться здесь. А Юнги и рад покинуть это место. Не сказать, что оно сильно уж отличается от его дома по обшарпанности, но всяко лучше место, где хотя бы не так сыро, нет разводов не то от чьей-то крови, не то от сырости, да и по чистоте юнгиева берлога чище в сто раз. Как и думал Мин, держали его в подвале здания. Что здание, что сама улица, на котором оно располагалось, многолюдностью явно не могли похвастаться. Полузаброшенки, свалки, тёмные переулки, про такие места как раз и говорят обычно: убьют — не найдут. Здесь свидетелей, уверен Юнги, днем с огнём не сыщешь. Погода под стать ситуации — мрачная и отвратительная. Все небо затянуто серо-грязными облаками с редкими и, словно совершенно неуместными, светлеющими полосами просвета, но они столь временны, что спустя несколько мгновений чернеющая пелена полностью их поглощает. Нет и капли сомнений в скором дожде. Чонгук достает из кармана штанов ключи от машины, которая, к слову, совершенно не вписывалась в такую убогую обстановку вокруг. Хотя с другой стороны, возможно, и вписывалась — кто, если не бандиты на таких тачках будут здесь ошиваться, держа здесь пыточные помещения, как то, из которого вышел Юнги. Только не лучше ли в такие места, думает Юнги, на простеньких, не привлекающих особого внимания, машинах приезжать? Хотя, если так задуматься, у кого-то, вроде этого парня, наверняка есть свои люди абсолютно везде, и полиция явно не исключение. Чего им стоит, завидев знакомую машину, внушительный таких размеров, надо отметить, просто взять и совершенно случайно стереть любые улики и доказательства, что они вообще где-то здесь проезжали. Вот и Юнги думает, что ничего не стоит. И пока парень об этом размышлял, Чонгук уже успел сесть в машину. Юнги же в своих раздумьях совершенно не торопился, поэтому когда машина внезапно засигналила, а из опущенного переднего со стороны пассажира окна мужчина крикнул садиться поживее, Мин вздрогнул. Он направился к машине и уже открывая заднюю дверь услышал: — Я тебе что, личный водитель? — изгибая бровь смотрит на него Чонгук. — Вперёд садись. Захлопнув дверь парень сел туда, куда было велено. Ехали они молча. Оба смотрели на дорогу. Разница была только в том, что один был водителем и выбирать не приходилось, куда смотреть, а второй… Второй просто уставился в одну точку, пропуская всю монотонность мелькающих объектов. Он не знал, где будет конечная этой поездки, а может и всей жизни. Что задумали на этот раз, если он все ещё жив, — Юнги не знал, да и откуда ему. Спустя примерно полчаса езды и впрямь начался дождь. Свое окно, которое до этого было приоткрыто Чонгук закрыл, ведь мало приятного было в каплях дождя, что периодически попадали на него. Впервые за все время Чонгук посмотрел краем глаза на парня рядом с собой. Тот так и сидел с открытым ещё в начале пути окном, и, кажется, что его вообще не волновала попадающая на него влага. Он словно серая безжизненная масса сидел, уставившись в одну точку. Если бы Чонгук не знал, что он жив, непременно бы подумал, что это слишком реалистичная кукла, пусть и очень бледная, больше похожая на приведение — волосы подлиннее и вылитая Садако из «Звонка». — Во мне скоро дырка будет, — совершенно монотонно бормочет «кукла». — Так хоть бы моргнул ради приличия. Сидишь как чёртово изваяние, смотря в одну точку. — Не до моргания как-то, — все же моргает Юнги. И кажется, что он правда довольно долго так сидел, — в глаза словно песка насыпали. Он трёт их и от этого ещё хуже становится. — Ты своим растиранием глаз только хуже сделаешь, перестань. — Тебе то какое дело? Я же не твои глаза тру… Всего лишь миг, но Юнги задумался о том чтобы и правда закрыть своему палачу глаза и выкрутить руль. Вероятность врезаться в другую машину, безусловно, есть, и даже больше — самый трагичный исход воплощения — летальный исход в случае сильного столкновения. — Дернешься хоть ногтем в сторону моего лица, пожалеешь, — резко и слишком внезапно выкручивает руль Чон, сворачивая на повороте. Юнги ударяется головой о стекло, тут же хватаясь за место удара. И только краем глаза можно было заметить — сверни Чонгук секудами позже, познакомились бы с водителем встречки. — Ты что, больной? Так резко! Там машина была, чёртов кретин, вместе со мной решил- — По твоему выражению лица и так было вполне читаемо, что ты хотел что-то сделать.- Перебивает Чонгук. Уж ему ли не знать, как у людей глазки бегают, когда хотят выкинуть что-то подобного рода. — Мой тебе совет — сиди смирно. Я пока что не собираюсь тебя убивать. Но если ты хоть подумаешь не в том направлении, поменяю свое решение. Юнги хотел было сказать что-то в качестве протеста, но решил смолчать. Да, сидящий рядом с ним парень не экстрасенс, чтобы со стопроцентной точностью определить, о чем сейчас думал Юнги, но и лишний раз испытывать его не хотелось. Чонгук приоткрывает окно и закуривает. Но даже так салон авто заполняет едкий дым сигарет с примесью ментола. Ещё около получаса езды и множество поворотов, и машина выруливает в район центральной улицы и останавливается около обочины. — Выходи, — говорит Чон и в упор смотрит. Юнги смотрит на него, пытаясь понять хоть что-то. Если он выйдет, что произойдёт? Разве его могут просто так отпустить, без каких-либо последствий. Юнги пытается уловить скрытый подтекст в слове, но не только не может — его нет. — Мне нужно повторить дважды? — Что произойдёт, когда я выйду? — Тебе решать. Можешь пойти домой или в больницу, как и хотел до этого. Мысль о том, что в словах Чонгука есть подвох, не покидает. Где-то точно есть то самое «но», которое либо Мин элементарно не замечает, либо оно просто не озвучивается в полной мере. Как некто, вроде этих ребят, может отпустить без хоть каких-то последствий, отделавшись лишь избиением, даже без переломов, выдернутых ногтей, как предрекал тот чокнутый японец, и совершенно не истекая кровью. — Или? — неуверенно спрашивает Юнги. — Или можешь пойти в полицию, если конечно хочешь. Только здесь два исхода: тебе не верят и просто пошлют куда подальше, а если и поверят, делу не дадут хода. Его просто замнут, а в зависимости от твоего упорства, мы можем вернуться. — Я не дурак, чтобы пытаться играть в игры с кем-то, вроде вас. У меня нет доказательств, да и у вас наверняка найдутся «свои» люди абсолютно везде. Но неужели я могу просто выйти сейчас? — Ты ждёшь, когда я передумаю, малыш? Либо ты сейчас выходишь, либо- Юнги не ждёт окончания фразы, не ждёт, когда он и впрямь поменяет свое решение. Он выходит, и машина трогается с места, стоит только парню закрыть за собой дверь. Неужели его так просто отпустили? Практически самый центр города, кругом люди, снующие кто куда. Некоторые прохожие не обращают на Юнги никакого внимания, вторые смотрят с неприкрытым отвращением на него, такого грязного и взлохмаченного, помятого и с синяком на скуле. До дома отсюда ехать примерно час-два, но денег в карманах ни гроша — все из карманов выгребли эти ублюдки, когда обыскивали. Кроме как идти пешком, выхода другого юноша не видит. Спустя полтора часа пути, которые для Юнги тянулись словно кошмар, в котором он чувствовал себя обезьянкой в цирке, он все же дошёл до порога родного дома. Зайдя внутрь и закрыв за собой дверь на все замки Юнги скатывается на пол. Минут пять он сидит, уставившись в одну точку, не понимая, как, черт возьми, он мог остаться в живых. В уголках глаз собирается влага, после переходящая в слезный водопад. Юнги шмыгает носом, тыльной стороной ладоней вытирает глаза и, свернувшись клубочком, ложится на пол. Ему все равно. Просто все равно. Он жив и это самое главное. Так, заплаканного, грязного и истощенного, царство морфея и встречает Юнги. Просыпается Юнги от того, что замёрз. Хоть дневное время и жарит всех своим теплом, испепеляя, но вот ночью прохладно, порой даже до такой степени, что без лёгкого одеяла не обойтись. Настенные часы показывают пять часов утра, и из окна видно, как первые утренние лучи потихоньку начинают ползти все выше и выше по небу. Все тело парня ломит отчасти от ударов и отчасти ото сна на полу. Кое-как встав Юнги подходит к окну и зашторивает его. Раньше он никогда не чувствовал себя каким-нибудь параноиком, но сейчас ему кажется, что за ним непременно кто-то наблюдает. Зашторив все окна он идёт к кровати и с головой заворачивается в простынь, сворачиваясь калачиком в три погибели. Следующее пробуждение застает его ближе к вечеру. Юнги с немалыми усилиями поднимается с кровати и идёт в сторону ванной. Сняв с себя всю одежду он смотрит на свое тело, где живого места практически и не найти — все в ссадинах и синяках, до какого бы участка тела Юнги не дотронулся, отдавало неприятной пульсирующей болью. Следующие несколько дней Юнги не покидал свой дом вообще. На любой шорох он озирался по сторонам, будто прямо сейчас к нему ворвется Чонгук на пару с тем японцем и снова начнут пытать. День на четвёртый запасы продуктов исчерпали себя и парню все же пришлось выйти на улицу. До ближайшего магазина идти примерно минут двадцать и они для Юнги превратились в самый настоящий кошмар, потому что на улице шорохов, копошения и прочих звуков куда больше, чем в четырёх стенах дома. Юнги с опаской смотрел на всех прохожих, встречавшихся ему. Он думал, что стоит только на секунду потерять бдительность и один из них непременно нападёт. Проезжающие машины вызывали ещё больший страх. То что Чонгук отпустил его тогда, не значит, что его не может сбить подосланная машина, к примеру. Этот рой мыслей сводил с ума и нагонял ещё больше беспокойства и паники. Юнги ощущал себя конченным параноиком с прогрессирующей стадией шизофрении, когда даже огромный пакет или коробка кажутся чем-то подозрительным. Но за студентом и впрямь следили. С того момента, как он покинул салон чонгукова авто, и началась усиленная слежка. Недалеко от дома Юнги стоял абсолютно непримечательный автомобиль. Люди, сядящие в нем по сменно сменялись, но цель у всех была одна — следить за объектом слежки и докладывать обо всех его передвижениях. Правда единственное движение, о котором было доложено Чонгуку в первые дни — закрытие окон шторами, и вот, спустя три дня, свершилось чудо — паренёк наконец покинул свою нору. Каждые пять минут Чонгук получал отчёт о передвижении Юнги. Это не было чем-то насыщенным и полным потому что единственное, что сообщали: «Он идёт по улице. В том направлении магазин. Цель постоянно смотри по сторонам. Он ускоряет шаг, услышав какой-либо особенно громкий звук.» На мгновение Чонгук подумал, что вся эта суета вокруг студента абсолютно бессмысленна. Если он не лгал, говоря, что совершенно случайно забрёл на ту заброшку, то все, что они сейчас делают — это просто тратят впустую драгоценное время. Толика сомнений держала Чона в узде, не давая отозвать приказ следить обратно. Вероятность скрытых мотивов и, возможно, превосходной игры Юнги в непричастного к Джокеру все ещё существовала. Пока Чонгук не убедится на все двести в непричастности студента, он ни за что не уберёт от него своих людей. Весь план со слежкой Чонгук придумал на ходу. Если бы они действовали как обычно, Юнги бы сейчас так свободно не ходил по улицам, его бы пытали, били и снова пытали, пока не расколется. Если бы на моменте, когда Чонгук достал зажигалку-пистолет, Мин начал бы говорить, сдавая всю шайку лейку Джокера, он бы остался в том подвале. Но раз уж паренёк сжался весь, готовый встретить свои последними мгновения жизни, автоматически начал действовать план Б. План заключает в том, чтобы будучи освобожденным, Юнги вошёл в свое привычное русло, а там уже мог привести к этой группировке — либо сдать каналы связи, либо встретившись с кем то из согруппников. Если и Юнги и впрямь часть Джокера, пусть и всего лишь жалкая пешка, он точно свяжется хоть с кем-то из того окружения. Чонгук надеялся, что чутье его не обманывает. А пока что он будет следить за ним, столько, сколько потребуется.