Ангел де Леттенхоф

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

в которой царит насилие

Песенка

“Пошло всё в жопу! Сяду на коня И ускачу куда-то в ебеня, Где днём с огнём не сыщите меня И моего коня” © Пневмослон

***

      Это был обычный ведьмачий заказ. Но после разгула Медвежьей Хоругви трупов оставалось так много, что с громадным гнездом гулей, пирующих на останках, справляться нужно было сообща.       Геральт из Ривии и Лето из Гулеты вдвоём вышли от кузнеца, подлатав свою амуницию. И если седой ведьмак ограничился классическим ремонтом, то лысый здоровяк ударился в творчество, забрав у мастера серебряные перчатки с припаянными к костяшкам штык-ножами, чтобы, как он выразился, «рвать ебучих тварей собственными руками». Что ж, каждый развлекается, как может.       Геральту всё это казалось баловством. Он только скептически поглядывал, как соратник примеряет этакое серебряное гребесло на свою немаленькую ладонь. Белоголовый не был хрупким ни в одном месте, но рядом с Лето выглядели утло даже площадные палачи, за раз стаскивавшие с шибеницы по паре увесистых тел.       В городе стоял тяжёлый, прогорклый дух помоев, кислого пива, по версии Лето - разбавленного мочой, и завершало композицию ароматов амбре потных, давно не мытых тел.       Прачки не успевали стирать горы рубах и портков, пока в Бан Глеане квартировал вернувшийся со стычки с южанами чуть потрёпанный полк лёгких кавалеристов. И если трупоеды были заботой желтоглазых головорезов, то возросшее в городе число уличных драк и изнасилований - знамений отдыха служивых - было уже печалью местного управленца. Вельможа Иован едва успевал разгребать дела, нескончаемо, как волны в море, набегавшие на его лысеющую голову. Ну хоть с одной из тягот – гулями у подходов к городу - совладают безотлагательно! За что вельможа обещал ведьмакам солидный куш.       Мутанты прошли мимо таверны, на пороге которой с остервенением дрались за початый шкалик сивухи опухшие забулдыги в пятнах парши. Кто-то, видно, сделавший на одного из них ставки, блеснул мудростью, но Геральт ухватил только окончание фразы из общего гула голосов:       - С одной-то рукой поди ещё подерись! Это тебе не козе в щель дунуть!       Геральт хмыкнул, ухмыляясь с ленцой, а лысый собрат, чрезвычайно довольный сочностью чужой речи, покачал здоровенной головой:       - Никогда не иссякнет кладезь народной мудрости. Я забываю, как презираю всё это пропитое мудачьё, когда кто-то вот так отогревает мне сердечко.       После его слов Геральт прижал ладонь к дублёному нагруднику, деланно вздыхая. Но прозвучало это всё равно, как медвежье ворчание.       Убийцы чудовищ забрали с привязи у таверны своих коней. Гнедая Плотва и неромантически пегий тяжеловоз Хвостик затрусили по мостовой, вывозя вооружённых всадников из людного Бан Глеана в сторону рощи вниз по Понтару.       День обещался быть погожим и не испоганить грозой землистую тропу. А это означало, что коням не придётся месить подковами грязь и добраться обратно, скорее всего, успеется засветло.       Они уже почти поравнялись с воротами, как к ним наперерез вылетел рыжий здоровяк с изъеденным оспинами лицом.       - Господа ведьмаки! Погодьте!       Придержав коней, мужчины спокойно ждали, когда он объяснится. Для их чуткого слуха появление грузного силача не было сюрпризом, его тяжёлую поступь они слышали не хуже цокота лошадишых копыт.       - Милсдари! Не откажите в помощи! Я уж и не знаю, к кому обратиться! А убеждён, что это вашего цеха дело.       - Да говори прямо, кто тебя в гузно ужалил? – припечатал Лето.       И силач, отерев пот со лба тыльной стороной ладони, кивнул, взволнованно глядя на всадников.       - Тут такое дело. Я артист, не местный. Третьего дня прибыли. Вечером к вельможе Иовану домой наши молодые ушли, три парня и одна девушка. И не вернулся никто. Как сквозь землю провалились! Вельможа говорит, напились, мол, тогда. Сам не помнит, как уснул, а утром прочухался, молодняка и след простыл. Верно, ночью ушли. Но я-то их знаю, вернулись бы. Пущай не все, но вот хоть кто-нибудь. А мы скоро с места снимаемся. Мэтр наш ждать не желает, ему-то до них дела с гулькин нос. А у меня сердце за них, - силач скривился, словно сдерживал подступавший плач, разминая сбитым кулаком промеж грудных пластин, - так и болит!       Геральт ненавидел эти моменты. Не звучало дело, как ведьмачья забота. Даже у рыхлых богатеев бывали средства заморить четверых здоровых и молодых за одну ночь и не запачкаться. И никакая стрыга, никакая кикимора не могла равняться с уродством людской бездушности. Но вот только как ему, такому потерянному, откажешь? И прежде, чем Лето отшил силача, Геральт кивнул:       - Посмотрим, что можно сделать.       Под неодобрительный кряк коллеги ведьмак устало добавил:       - За разумное вознаграждение.       Силач просветлел лицом, спешно кивая, и приткнул кошель с монетами к седельной сумке Плотвы.       - Разумеется, милсдарь! Вы только уж хоть что-то разузнайте. И если их кто обидел, - мужик осёкся, нервно сглотнул, грозя воздуху кулаком.       Лето подал голос, стремясь распрощаться поскорее:       - Не беспокойся, артист. Если будет, кому насовать зуботычин, это мы мигом.       Он тронулся с места, а Геральт чуть помедлил, спрашивая у рыжего мужика:       - Какие хоть приметы? Мне нужно больше информации. И как тебя звать?       Силач назвался Иштваном и принялся подробно, спешно рассказывать про каждого из четверых пропавших, начав с девицы по имени Лилейка и закончив отроком с совсем уж дурацким для мужчины прозвищем Лютик.       - Ох, уж эти барды, - хмыкнул Геральт, поравнявшись с собратом уже за городскими стенами. – Ладно. Сначала гули. Потом будем получать с вельможи награду, расспросим его об артистах.       Лето предпочёл промолчать, чтобы не наговорить другу обидного. Но, если вычленить ругань на геральтово добросердечие, суть его мыслей сводилась к тому, что поди ещё найди таких отзывчивых рыцарей, как «ублюдское ведьмачьё», выражаясь словами каждого второго жителя городов и сёл.       - Ты такой отзывчивый, что мне аж противно, - спустя минуту тишины подытожил Лето.       Найти гнездо было просто. Тяжёлая трупная вонь расходилась по округе удушливыми волнами, не пропустишь. Забивалась в глотку навязчивым липким смрадом, сладковатым и тухлым. Именно там, откуда нормальный человек будет бежать, блюя и плача, находился самый эпицентр работы для ведьмаков.       Когда люди сплетничали, что ведьмаки суть бесчувственные мутанты, которым отказано и в эмоциях, и в остроте ощущений, они были глубоко не правы. Только разубеждать их никто не торопился. Толку? Толпа уже всё придумала сама.       Вышколенные, прекрасно натренированные и изменённые мутагенами мужчины чувствовали побольше любого простого смертного. Потому, что если зрение у них было в разы острее, чем у людей, то и обоняние было скорее волчьим. И лезли они в зловонные ямы сражать чудовищ не потому, что им дерьмо дерьмом не пахло, а потому, что так было надо, для того они и были научены своему суровому ремеслу.       Они скорей умели приказать себе не обращать внимания на то, что для прочих было бы невыносимым дискомфортом, и делать дело чётко и без осечек. А если последние случались, то в лучшем случае запечатлевались новыми шрамами на ведьмачьих телах. Тех, кто ошибся слишком сильно, их собственные промахи, как правило, и доедали на месте. Да так тщательно, что товарищам по цеху было нечего предать огню.       Что же до эмоций, так любой убийца со временем принимал смерть как данность. И её ужасные лики уже не вызывали у него такого живого отклика, как при первом знакомстве. Ощущение выгорания вытесняло многие страсти, в том числе и желание бурно проявлять свои настроения. Так могло быть у кого угодно, кто живёт на постоянном пике борьбы. Иногда суровым бойцам нужно было просто помолчать, чтобы собрать себя заново после очередной заварушки.       Но безэмоциональные среди прочих, тихо сидящие по тавернам в перерывах скитаний, меж собой ведьмаки и смеялись, и говорили о тоске по ушедшим, о злости на людскую подлость, о простых желаниях и о голоде по недоступному в их профессии счастью.       Душевные разговоры заводились, как правило, во время зимовок по школам в разных концах мира. Знай себе учи младших, да рассуждай с товарищами по судьбе о прошедшем годе. Когда же наступало время опять отправиться в путь, лирический трёп задвигался на засов собранности. И так до новой зимовки.       Геральт и Лето вели лошадей то шагом, то рысцой, не загоняя в галоп. Зловонные извивы чётко вели их к самому сердцу проблемы. Но, спешившись за сотню локтей до гнезда, ведьмаки прислушались не только к близким шорохам гулей, чавкающих мертвечиной.       Медальон с волчьей головой в круге завибрировал на груди Геральта. Он быстро переглянулся с Лето, на котором подвес со змеёй отзывался такой же дрожью.       - Это место Силы.       Но преклонить колени у высокого валуна, источавшего магическую мощь, было уже некогда. Гули заинтересовались приближающимися мужчинами и пришли в движение. Один выпрыгнул из гнилостного месива полуразложившихся тел прямо на Лето, и здоровяк с коротким рыком поднял падальщика на штык-ножи, согнув в кулаки латные перчатки из серебра.       - А дело-то спорится, - он был страшно доволен обновкой. Но минусом его выдумки была хрупкость этой затейливой конструкции, так что в какой-то момент, когда перчатки разлетелись на детали, а до меча, притороченного к седлу Хвостика, оказалось далековато, счастливый в горячке боя лысый здоровяк просто ухватил очередного гуля за конечности и разорвал надвое, раскидывая всё ещё копошащиеся части по сторонам. Его обдало соками зловонного нутра, напрочь уничтожая весь прок от недавних купаний.       Геральт действовал не так эффектно, как Лето, но зато более эффективно. Мгновенной и неотвратимой гибелью для тварей был его быстрый меч - Лунное Лезвие, - когда-то принадлежавший Ворону, легендарному ведьмаку прошлого.       - Что ж они сегодня резкие, как понос на свиданке?! – рычал Лето, добивая осклизлых чудищ острыми обломками того, что недавно было его перчаткой.       Геральт же отошёл к обнаруженному гнезду и заложил в зияющую среди останков нору тяжёлый снаряд Танцующей звезды. Едва ведьмак отстранился, как бикфордов шнур прогорел, и бомба рванула.       - З-зараза! – процедил Геральт. – Фитиль коротковат.       Он получил лёгкую контузию на одно ухо, потряс беловолосой головой и неприязненно поморщился.       - Дело, сделанное в спешке, аукается умельцу пиздюлями! – душевно пробасил Лето и кивнул на редеющий в стороне пролесок.       - Там тоже копошатся. Тут на одном поле с полдюжины… - здоровяк говорил о гнёздах. Гулей с них набралось бы десятка три с гаком.       Геральт слизнул солоноватый пот над губой и с сомнением поглядел на залитого гульими кишками собрата.       - Что ж, сложим их словом “счастье”.       Он взвесил рукоять меча в ладони, защищённой плотной кожей перчатки.       - А получится опять “жопа”, - усмехнулся ведьмак из школы Змеи, ладони которого теперь были голыми, и их беспощадно жгла гулья желчь.       - Ты бы, - Геральт кивнул в сторону тяжеловоза, - меч от седла отвязал. Массаж серебряной перчаткой, конечно, тоже вариант, но это долго.       Лето недовольно фыркнул, напоминая отдувающегося быка, на что Геральт дёрнул углом обветренных губ, тихо усмехаясь.       Оставив лошадей в стороне, оба преклонили колени у места Силы и двинулись через поле, устраивать большую зачистку. К её началу заляпанный всячекой гнусью Лето очень выделялся на фоне свежего, чистого Геральта. К концу приключения они оба были унавожены одинаково плотно. И возвратясь в седло, Геральт, уставший, черноглазый от выпитых перед боем мутагенов, тихо попросил прощения у Плотвы за то, какой вонючий ездок достался терпеливой кобылке.

***

      По невозмутимой болтовне Лютика было трудно понять, в каком глубоком шоке он находился. Но как при виде чудовища тянет улепётывать, потому что срабатывает инстинкт самосохранения, так барда тянуло заговаривать зубы тому, кто в любой момент мог его сожрать. За едой, право слово, вести диалог со своей трапезой не особенно удобно, если рассчитываешь на ответы. Юный виконт руководствовался примерно такой логикой, пока вёл со своим пленителем долгие разговоры. Он был чрезвычайно любезен, велеречив и приятен в качестве собеседника. А ещё не по годам образован, эрудирован и готов был поддержать беседы, которые до его появления в труппе здесь было попросту бесполезно пытаться заводить. Дивно, но инкубу с ним было… интересно, не так ли?       Арлекина забавляли его старания сохранять присутствие духа в любой ситуации и пытаться завязать с ним дружбу. Нервы пацана, уж хищник-то это видел, были натянуты, как канаты в шторм, того и гляди лопнут, развалив к чертям всю стройность конструкции. Но мальчик с завидным упрямством любезничал с монстром, и даже инкубу было любопытно посмотреть, когда же Лютик устанет.       Спал он последний раз часов двадцать назад, пока его безвольное тело перетаскивали из дома вельможи сюда. Ужас неизвестности и участь Лилейки не давали обоим парням сомкнуть глаз с того мига, как они очнулись на полу стылого сруба в оковах.       За это время Лютик выторговал себе возможность снять ошейник и получить скобу, снятую с шеи, на ногу, да с цепью подлиннее, что давало ему больше места для манёвра. Он даже не закричал, когда Арлекин с лёгкостью, будто обращался с бумагой, разорвал на нём металл обода вокруг нежного мальчишеского горла, и сомкнул его заново, завернув с нахлёстом на сливочно-белой щиколотке (обувь Арлекин приказал снять).       Металл причинял дискомфорт, но это не было серьёзной бедой на фоне прочего. Хотя, признаться, виконт насилу удержаться от крика, когда монстр с пугающей простотой согнул толстый металлический обод так, чтобы он оказался впору его ноге. Казалось, ещё мгновение, и сильные пальцы чудища попросту раскрошат кости его щиколотки в кровавое месиво. Но Арлекин остановился точно тогда, когда от давления скобы на ногу стало в самом деле больно. Теперь, босой и озябший, Лютик сидел куда ближе к заново разведённому огню. Чадящий дым уходил в дыру в просевшей крыше, но тепло оставалось внутри.       Арлекин испытывал его. Во-первых, он не убрал никуда котёл, и если Лютик просил огня, то приходилось терпеть и запах разогреваемого варева, прекрасно осознавая, что в него входит. Во-вторых, если пленным хотелось воды, об этом стоило ласково попросить, так, чтобы монстру было лестно. И Лютик просил, улыбаясь этаким лапушкой, а потом первым делом поил из плошки, из ладоней, а после и из губ в губы лежавшего с отстутствующим видом друга. Он приговаривал ему, поглаживая по волосам:       - Держись, мой милый. Пей, пожалуйста, нельзя так долго без воды.       А потом поднимал ясные глаза, ещё более яркие от красной сеточки сосудов на белках, и улыбался Арлекину так светло и задорно, словно это не его стараниями оба юнца сейчас были в столь незавидном положении.       - Большое спасибо. Прекрасная вода. Родниковая, наверное? Всегда любил родниковую воду. Не то, что из колодцев. Не сказать, чтобы я пробовал разную, но колодцы - это, пфф… - он поднимал глаза, забавно жестикулируя, - Кто вообще будет петь о романтике городского колодца, когда есть родники, так? А ведь поэты неспроста восхваляют что-то. Я просто убежден, что родники куда лучше. Так тут рядом колодец? Я бы по вкусу сказал, что лесной родник.       Арлекин понимал, что делает проказник. Лютик пытался выяснить, где они и есть ли тут следы человеческого присутствия или вокруг только глухой лес. Но делал это до того очаровательно и забавно, что инкуб даже затруднял себя ответами. Односложными, правда. Да. Нет. Наверное. И, садясь рядом, перебирал пальцами русые локоны так вкусно пахнущего юностью мальчишки. Он чувствовал, каких усилий Лютику стоит не зажаться и не шарахнуться в сторону. Но виконт держал спину прямо и улыбался, как пленительная одалиска. Ландыш же, когда их взгляды встречались, смотрел на Арлекина полными ужаса и боли глазами. Он был сломлен, его осталось только как следует употребить.       Сделав свой выбор, Арлекин ухватил Ландыша за щиколотку. Оков на нём не было, сломленная воля пленника держала лучше любого металла. Он поволок юношу по земляному полу, собирая его торсом солому, как будто рисовал ею подобие линий на потревоженной воде вслед за лодкой. Ландыш не сопротивлялся, расслабленный и обречённый. Он не издал и звука, когда оказался перекинут через котёл с тёплым варевом. Только от толчка в спину порция воздуха выбилась из его лёгких. Он непроизвольно ухватился за край ещё тёплого котла под своей грудью, через который Арлекин перекинул его. Локти поднялись вверх. Металл не был так уж горяч, чтобы клеймить кожу артиста. Но если бы это происходило часом ранее, не обошлось бы без волдырей. Теперь же главным дискомфортом был запах и испарения из котла.       Ухмыляющийся инкуб, сверля Лютика серебром своих глаз, прошёлся по губам длинным раздвоенным языком, мясистым и багряным.       - А теперь ты тоже будешь улыбаться, Юлиан?       Он не отводил взгляда от виконта, пока разрывал на Ландыше штаны, упивался тем, как с трудом на благородном лице держится маска симпатии. Сам Арлекин вспоминал с неприязнью, что даже просто касаться мальчишки, выгружая его податливое спящее тело из телеги и приковывая, было неуютно. И хотелось, и какие-то колкие токи обжигали ладони. Словно что-то хранило его от посягательств, что-то отвращало даже того, кто создан привлекать любого. Но Арлекин был не готов признаться себе в бессилии относительно Лютика и продолжал мысленно относить его к десертным блюдам.       - Ну-ка, бард, спой нам что-нибудь лиричное. Давай же, а то я суну его голову в котёл и продержу там, покуда не сварится.       Для осуществления этой угрозы Арлекину было бы достаточно просто дёрнуть Ландыша на себя, чтобы он больше не лежал поверх метрового котла торсом, а оказался над ним лицом, и тогда пиши пропало!       Лютик нервно дёрнул губами, и на секунду могло показаться, что он щерился, как загнанный в угол зверёк.       - Что замолк?!       - Я уже выбираю репертуар. Ты как предпочитаешь, про любовь или войну?       - А пусть про любовь на войне, - выбрал Арлекин, плеснув тёплого бульона на свой член, выпростанный из штанов, угрожающе крупный, покрытый извивами вен. И толкнулся в зад ариста, жёстко ухватывая его за разведённые ягодицы когтистыми пятернями. Юлиану было не видно со своего ракурса, на сколько внушительная плоть ворвалась в тело Ландыша, но он понял всё по гримасе боли на его лице.       - Пой, Лютик. Моё терпение кончается.       Ландыш сдавленно вскрикнул. Он встретился глазами с другом, и его серые радужки затуманило маревом слёз.       - Не надо, - одними губами произнёс кудрявый юноша. Обречённость в его глазах напомнила Лютику взгляд косули, загнанной его отцом на первой охоте, куда барон взял своего сына. Вот и Ландыш на пике своей юности смирился с тем, что его сожрут, и просто пустил обездвиживающую тоску в свои вены.       Лютик напряженно сглотнул, ему казалось, он видит своё отражение в блеске влажных, отчаянных глаз.       - На лютиковом поле… - завёл он лиричный мотив.       - Возьми его ладонями за лицо и продолжай петь, - распорядился Арлекин. И под его толчками Ландыш начал чуть подаваться вперед. Остаточный чад от котла заставлял его торс покрываться испариной, а светлые волосы увлажняться и завиваться сильней.       - На лютиковом поле лежит красавчик Том,       А рядышком Иветка в веночке полевом.       Они друг другу руки целуют и уста,       И в небе предвечернем сияет их звезда.       Признаться, когда Лютик пел, он сам едва видел что-то из-за пелены подступивших слёз. Он не собирался раскисать, но глаза щипало паром, и они слезились неминуемо.       - Но к милому селенью пришёл отряд вояк.       И над отцовским домом баронский реет стяг.       Зовут парней на битву. Скорей вступай в отряд!       За родину и север смелее бейся, брат.       И всё же в этом была определённая польза, так он меньше замечал, как меняется выражение лица юного артиста. Как под неутомимый темп толчков сзади обречённость на лице Ландыша сменяется отрешённостью, а после та скатывается в безучастность и выворачивает к неожиданному итогу – бессмысленной улыбке и блаженно закатившимся глазам.       - Прощается Иветка и Томасу поёт –       Вернись из боя, милый, тебя невеста ждёт.       Ландыш издал первый, горловый, потрясённый стон и впервые же сам подмахнул инкубу, шире расставляя ноги, приподнимаясь на носках босых ступней, проскальзывавших по земляному полу. Арлекин цыкнул на Лютика, и тот выводил дальше:       - Отвагой преисполнясь, вперед шагает Том.       А дома ждёт Иветка под сердцем с малышом.       Видеть Ландыша таким - сдавшимся магии инкуба, стонущим и безвольным - было мучительно. Он запнулся на миг, но увидел, как властно Арлекин схватил светлые кудри на затылке Ландыша, и испугался, что сейчас инкуб его утопит!       - Войска сошлись в низине, кипел суровый бой, - торопливо продолжил он, сглатывая слёзы:       - Мешались пепел с кровью и вешнею водой.       Потом рукоплескали воякам короли,       Но только рядовые из боя не пришли.       Смотреть, как отстранённость сменяется жадной отзывчивостью, пока их всё ещё обдаёт паром от чёртового котла, – было втройне невыносимо!       - На лютиковом поле лежит красавчик Том.       Вдали оставлен мирный и тихий отчий дом.       Глаза его закрылись и смежились уста...       Арлекин с гортанным смешком, полным довольства, потянулся к лицу Лютика, заламывая сильнее поясницу Ландыша, лежавшего поверх стынущего котла. Инкуб наотмашь ударил виконта по скуле, стиснул в когтистых пальцах розовеющие от жара щеки мальчишки, любуясь мокрым от слёз и испарины лицом. Снова эти иголки в пальцы! «Что за мерзкое чувство?! Откуда оно при касании к этой мелкой дряни?!»       - Ну! – требовательно рыкнул он, дав новую пощёчину и не удерживая виконта больше, дёрнул бёдрами. Ландыш забился под ним, крича от оргазма. Только тяжесть самого метрового котла со всем его варевом и наполовину провалившиеся в сырую почву ножки широкого приземистого тагана не давали всей конструкции перевернуться. Лютик не отводил глаз от белёсого взгляда Арлекина, допевая едва не ломающимся голосом:       - …И в небе предвечернем погасла вдруг звезда.       - Браво! – простонал ухмылявшийся Арлекин. Он толкнул Лютика ладонью в лицо, тот опрокинулся к стене. Инкуб рванул Ландыша на себя, садясь на пол за котлом и подбрасывая юного артиста, отупевшего под действием похоти, на своих смуглых бёдрах. Как оказалось, прежде Арлекин ещё сдерживал аппетиты, а теперь взятый им ритм стал и вовсе беспощадным. Жаркая влажная музыка хаотичной, голодной случки заполнила сырое пространство землянки.       Вытерев рукавом рубахи вспотевшее лицо, Юлиан нехотя скользнул по сцепленной паре тяжёлым взглядом. В основном эти двое теперь были закрыты от него котлом, но он видел их головы и… ноги? Только сейчас Юлиан обратил внимание на то, что Арлекин сбросил сапоги и вместо голых стоп он видит мощные раздвоенные копыта.       Это был только первый раз из изматывающей череды пыток той ночи. Арлекина особенно забавляло, что отравленный его магией Ландыш просяще льнёт к нему, хватается ладонями за крепкое бедро инкуба, не отпускает, заглядывая в глаза с мольбой не покидать, как самый преданный поклонник на свете, что бы с ним ни делали. Таким он теперь и сделался, пропитанный похотью гибрида.       Когда над землянкой с перекошенной крышей занялась заря, Лютик, развлекавший тварь песнями, попросту охрип. Несмотря на то, что Ландыш кричал от восторга под инкубом последние часы, правила их игры не изменились, и если бы Юлиан затих раньше, чем пленитель того желал, то артиста, пусть и одуревшего от похоти, утопили бы, инкуб не гнушался об этом напоминать.       Арлекин, скрыв свои рога и копыта, принял безобидный вид смуглого красавца, не представлявшего опасности для любого встречного вояки. Он свалил Ландыша в угол, как соломенную куклу, тот весь был измазан инкубьими и собственными соками, измотанный, с опухшими губами и веками, а его бёдра в липких потёках багровели жуткими синяками.       - Вот, - инкуб пошарил в мешке, который притащил с улицы, - не околейте тут.       В них двоих полетела груда белёного льна.       - Я ещё не наигрался, - ухмыльнулся Арлекин, закинул за спину шёлк чёрных волос и был таков.       - Это ничего, нас кто-нибудь спасёт, - зашептал Юлиан, притягивая безучастного Ландыша к себе и укрываясь с ним куском белёной ткани. – Ну… или я сам нас вытащу. Обещаю.

***

      Награда за уничтожение гулей была поделена меж двумя ведьмаками. Участвовать в расспросах об актёрах Лето отказался, а вернувшийся с беседы Геральт не выглядел довольным.       - Ну, что? – поинтересовался ведьмак из школы Змей, скорее для того, чтобы убедиться в собственной правоте.       - Ты прав, - недовольно рыкнул белоголовый.       По всему выходило, что стайка молоденьких аферистов опоила мужика, взяла гонорар и дала дёру из старой труппы. Что вельможа, что его одноглазый прихвостень-камердинер Мадин говорили обо всём с неохотой и лёгким оттенком стыда опростоволосившихся людей. Такие не расчленяют молодёжь по подвалам, такие стыдятся правды, что их обвели вокруг пальца слишком молоденькие и по их разумению глупенькие актёришки, что бьёт по самолюбию с особенно смачным оттягом. Геральт не подозревал их в расчленёнке, но всё же что-то не давало ему покоя.       - Только тот рыжий Иштван из головы не идёт. Он был так к ним привязан, так уверен…       - Люди - мудилы, Геральт, - равнодушно пожал гигантскими плечами здоровяк Лето. - Молоденькие и хорошенькие актриски тоже из их числа. Ты куда? – с ленцой в тоне поинтересовался он, наблюдая за сборами собрата.       Геральт поправил ремень на груди, отметив, что починенные утром ножны лучше держат новый меч.       - В таверну спущусь. Пара партий в гвинт мне не помешает.       В зале стояли привычные для таких мест чад, гомон и духота. Геральт начал вечер с пары бутылок махакамской медовухи, затащив в азарт карточной игры самого трактирщика. Рядом бойцы из Медвежьей Хоругви гремели в парах настойки:       - Зовут парней на битву. Скорей вступай в отряд!       За родину и север смелее бейся, брат!       Кто-то тискал хохочущую подавальщицу, кто-то матерился на ею же разлитое по рубахе пиво. В углу вяло обменивались зуботычинами два одинаково ужратых побратима.       Геральт казался расслабленным, но то усталость в его по-волчьи жёлтых глазах обманывала окружающих. Обострённые чувства ведьмака никуда не девались, и он чутко следил за тем, как перемещаются окружающие его люди, что говорят и делают. Кроме того, привычно сел в самом углу, чтобы никто не смог зайти со спины.       Отзвук чужого разговора заставил Белого Волка напрячь слух.       - Ну, а я ему и говорю, тела в телегу аж из такого дома в ночи перегружать и вопросиков не задавать – это немалых денег будет стоить! Вот и пируем теперь, а ты: «своровал, своровал!» Да я как честный человек – зарабатывал, не покладая рук! – ударил себя кулаком в грудь рыхлый гнилозубый горожанин в смешной зелёной шапке, которая делала его голову похожей на патиссон.       - Так уж прям и торговался, Бо?       - А я что говорю?!       - И с самим красавчиком Мадином?       - Да тьфу он, кривой одноглазый выпердыш, а не красавчик!       - Эгеге, нет, - посмеиваясь, покачал пальцем оппонент рассказчика. - Свояк твой хоть и одноглазым стал, а всё ж одно на его фоне ты на свинячье гузно похож!       Рядом раздался довольный гогот собутыльников. А Геральт стал в два раза внимательней следить за поднятым на смех рассказчиком. И когда Бо поднялся, нетвёрдой походкой отправившись до ветру, ведьмак прервал партию в гвинт, отдав победу трактирщику, и пошёл за мужиком-патиссоном.       Горожанин не успел затянуть завязку на штанах и забрызгал себе носки башмаков, когда Геральт впечатал его толстой щекой в стену за таверной, заламывая руку за спину. Тот сдавленно охнул, и нашедшая на него нервная икота не дала сразу внятно попросить пощады.       - Ну-ка, Бо, расскажи мне, что за тела вы грузили с Мадином?!       Четвертью часа позднее Геральт поднялся в снятую с Лето комнату, собираясь быстро и как-то даже ожесточённо. Гадостно было оказаться правым в такой ситуации.       - Наебал нас вельможа, - процедил он под удивлённым взглядом Лето.       - Ты хотел сказать «тебя»?       Геральт недовольно рыкнул, бросил взгляд исподлобья, застёгивая кожаную сумку, в которую сбросил свой нехитрый скарб.       - Позапрошлой ночью из его дома вышел человек в плаще. Слуга Иована, тот одноглазый, и его зять, который в ту ночь в доме прислуживал, отдали человеку телегу, перегрузили туда три стройных тела и ушли отволакивать пьяного вельможу в кровать. Телега поехала к южным воротам.       - Ну и что, собственно? – Лето демонстративно зевнул в кулак и почесал щетинистую челюсть.       - Я не ценю, когда меня наёбывают! – жёстко отозвался Геральт.       - И даже если это банальная людская дурость, а не ведьмачьи дела, ты, конечно, полезешь? – не впечатлённый его рычанием, со скукой в тоне поинтересовался здоровяк.       - Теперь я полезу уже из принципа.       - Может, хоть с утра?       - Я тебя с собой не тащу, - процедил белоголовый, хищными быстрыми движениями направляясь к двери.       Лето крякнул, со вздохом поднялся, играя нагромождениями мышц.       - Я тебе не девка, меня с собой таскать. Сам пойду, - он приторочил наручи к широченным запястьям и, закинув на плечо вещи, понёс их с собой наружу.       Ещё до рассвета Плотва и Хвостик трусцой покинули Бан-Глеан, увозя своих ездоков в южном направлении.       - Найти вполне возможно, - стоило оказаться за городскими стенами, и Геральт начал делиться информацией. - Колесо вихляло, отданная кобыла захромала. И потом… человек в капюшоне очень ярко пахнул меттинским розовым вином.       Именно эта примета подвела первым делом, когда, изучив со всеми премудростями следопытов дорогу, Геральт нашёл нужный след, но ни о каком запахе меттинского розового и речи не шло. А вот тяжёлый, заметный аромат сирени с какой-то лёгкой, почти невесомой травяной и медовой ноткой сверху присутствовал в избытке. И пока Геральт озадаченно озирался, Лето с удовольствием пробасил:       - Мм, добрый запах индюшачьего пирога!       Именно это заставило ведьмака озадаченно замереть и посмотреть на коллегу по нелёгкому делу.       - Как ты сказал?       Мгновение замешательства, и в умных глазах здоровяка мелькнуло озарение.       - Чем пахнет, Геральт?       - Сиренью. Лютиками. И мёдом, - неспешно, вдумчиво пробормотал белоголовый.       - И ни душка от индюшачьего пирога?       Они мгновение смотрели друг другу в глаза.       - Это какая-то тварь. Оно пахнет так, как нам нравится, верно? – резюмировал Геральт, доставая серебряный меч из узких ножен. Дальше по следу он намеревался пойти во всеоружии.       - Ну вот, я ж говорил! - усмехнулся Лето, на что Геральт только скрипнул зубами. Было совершенно бесполезно напоминать интригану, какой точки зрения кто придерживался с самого начала.

***

      Стоило шагам за дверью стихнуть, как Юлиан выпинал себя из теплых объятий ткани, в которой пригрелся и почти уснул. Они обязаны были попытаться сбежать. И из них двоих не прикованным сейчас был один только Ландыш. Виконт тряхнул его в объятиях, зашипев на ухо:       - Эй! Парень! Ландыш! Очнись, нам пора!       Но тот был так истерзан, что у него не доставало сил раскрыть глаза, не то что пошевелиться. Он только раз мучительно и глухо застонал, но после Лютик не сумел от него добиться и звука. Ландыш ушёл в глубокую бессознанку, которая забила все чувства молоденького артиста своей липкой ватой. Он был слишком холодным для того, кто недавно так разгорячался, да и в землянке теперь было тепло, хоть и по-прежнему сыро. Юноше явно было плохо.       - Ох, дорогой, ты мне вовсе не помощник, - прошептал охрипший мальчишка, с жалостью глядя на друга. Аккуратно переложив с себя обморочного Ландыша на ткань и жидкую солому, он отодвинулся, воюя со своей цепью и скобой на ноге. Щиколотка натёрлась, из-под металлического обода сочилась сукровица из ссаженной кожи, покрасневшей и подпухшей. Даже просто шевелить оковы на ноге было больно. Лютик стиснул зубы, напряженно сопя через нос.       - Давай, давай, давай, - забормотал он, ухватываясь за цепь и стараясь расшатать распор в бревенчатой стене, чтобы поскорее его вырвать. Но его сил было недостаточно. Руки вспотели, оскальзывались, срываясь с цепи. Упрямый мальчишка пробовал снова, и снова, и снова, собранный, напряжённый, он не плакал, не причитал. Дотянувшись до котла, который был оставлен на случай фиаско со стеной, Лютик сунул в него дрожащие от омерзения пальцы, зачерпнул стремительно густеющий и остывающий бульон и зашипел, когда попытался смазать им свою скованную ногу. Даром старался, только ещё больше рассадил кожу, учащённо, надсадно дыша. Голубые глаза горели лихорадочным упрямством.       - Врёшь! Не удержишь, - но усилия были напрасны, ему было просто не вытащить пятку из скобы, та была слишком прочной и узкой для подобного трюка, даже с жирной смазкой.       Лютик вздрогнул, когда услышал тихий голос в углу:       - На лютиковом поле лежит красавчик Том…       Он прислушался, сглотнул напряженно, ощущая, как по коже прокатываются маршем колкие лапки стрекочущего страха. Голос был неузнаваемо глух, но никому, кроме молоденького артиста, он бы не мог принадлежать.       - Ландыш? – окликнул его Лютик, перемещаясь на четвереньках по стылому полу поближе к другу. Он видел издали, как того трясёт. Парень лежал на боку носом в стену и нестройным голосом выводил строчки, которые Лютик пел, пока инкуб насиловал блондина.       - Но к милому селенью пришёл отряд вояк.       Парень не замолкал, не останавливался, только отстранённо продолжал плести мелодию, словно был занят каким-то монотонным делом и просто напевал себе под нос.       - Ландыш, ты подняться можешь? – хрипло пробормотал виконт, трогая его за золотистое плечо.       Тот на мгновение затих, а потом совершенно спокойным и ровным тоном ответил:       - Да, сейчас Лилейка придёт и убежим. Обязательно надо её дождаться… Прощается Иветка и Томасу поёт…       Лицо Лютика исказила гримаса отчаяния, он стиснул зубы, щерясь в попытке подавить подступающие рыдания, закусил свою руку, судорожно втягивая носом воздух. Сглотнув тяжёлый ком горечи, виконт как можно невозмутимей отозвался:       - Конечно, Ландыш, как скажешь.       Отчаяние забивалось в глотку, заставляя нервно плясать кадык, а глаза защипало, как от того гнусного пара, вынуждая Лютика часто моргать. И тут Ландыш встал.       - Отвагой преисполнясь, вперед шагает Том.       Он легко сбросил с себя ткани, в которые был замотан, расправил плечи, утверждая уверенней стопы на земляном полу старого дома. Только первые несколько шагов его походка была неказистой, в ней читалась та боль, которую после насилия над ним испытывало уставшее тело. Но игнорируя получаемые ощущения, Ландыш прошёлся от стены к стене.       - Потом рукоплескали воякам короли.       Юлиан замер, чтобы не вспугнуть его решимость исследовать их темницу. По крайней мере, если двери откроются, он смог бы уйти. Правда, куда он такой уйдёт? Голый, истерзанный, слабый… ему даже до труппы будет не добраться. Растерзают лесные звери, если не бандиты с большой дороги.       Ландыш дошёл до двери, упёрся в неё ладонями, та оказалась крепко заперта, так что пока он не толкнул плечом как следует, даже не скрипнула. Занозя руки, он ударил по двери ладонями несколько раз, и с кочанным хрустом петля сорвалась. Дверь перекосило, заклинило окончательно, но в возникшей бреши стало видно, что снаружи уже занимается рассвет. Его карминовый край многообещающе плескался где-то за чёрным кружевом пролеска.       - Вдали оставлен мирный и тихий отчий дом.       Лютик почуял сладкий запах свободы, дёрнулся на цепи и замер. К нему на шум обернулся Ландыш, спадая с лица.       - Не бойся, это просто я, - с вымученной улыбкой захрипел Юлиан. - Попробуй ещё пошатать дверь, может, вывалится наружу или внутрь, и ты уйдёшь?       Он не говорил «забери меня отсюда», понимал, что никаких людских сил не хватит, чтобы голыми руками избавить его от оков. Но оставаться тут было бы ужасно, и Юлиан с нервным смешком спросил:       - Может, там снаружи где-то есть пила? Что-то, что помогло бы мне расправиться с кандалами?       Ландыш не отвечал ему, он допевал песню до конца. А когда затих, сел на пол сбоку от перекошенной двери, просунул руку в образовавшуюся щель и рассеянными движениями стал гладить росистую траву снаружи, сразу за порогом.       Тут-то нервы Лютика и сдали.       - Ёбаная баллада! Ненавижу эту унылую срань! Ненавижу этот грёбаный земляной мешок, и этот вонючий котёл, и всю эту херовую ситуацию! Мы должны были быть счастливы! Свободны и прекрасны! А теперь он сожрал её, а ты чокнулся! Какого ляда вы меня бросили?! Вы оба меня оставили!       Кричащий Лютик намотал на руку отрез льна, подняв его с пола, и как сетью, как бичом попытался достать кончиком куска до Ландыша.       - Да посмотри же ты на меня! – сипел он надрывно. Актёр меж тем безучастно глядел перед собой, ворошил стремительно увядавшую под его рукою траву и заводил проклятую песенку по кругу во второй раз.       - Замолчи, блядь, замолчи! Подрывай с места свою жопу и беги отсюда, ты, дурень несчастный! – Юлиан не мог бы заметить странностей, их для него сейчас и так было с лихвой.       Вот и второй отрез ткани оказался намотан вокруг его руки, Лютик орал, бесновался, бился в белом мареве тряпок, не готовый признать бессилие в собственной истерике.       - Я задам тебе взбучку! Ты у меня как миленький отсюда побежишь! – неистовствовал Юлиан, когда Ландыш вдруг заткнулся и посмотрел на него странно пылающими глазами. Миг, и у Юлиана перехватило дыхание. Не потому, что он был так впечатлён силой чужого взгляда, а буквально – его словно за горло схватили какой-то невидимой рукой.       - Что… ты делаешь? – прохрипел он сдавленно, приподнимаясь на носках вслед за невидимой виселицей. Но цепь на ноге натянулась и не пускала дальше, болезненно впиваясь скобой в ссаженную ногу. Лютик болезненно захрипел, в глазах начало мутнеть. – Где же были твои силы, когда он нас тащил сюда? – хрипел Юлиан, не отводя мутнеющего взгляда от ставших злыми глаз Ландыша. – Где… когда он… ел её?!       Он не очень понимал, что происходит. Не мог знать о чародеях достаточно. И лишь догадывался, что Ландыш обнаружил в себе доселе дремавшие силы, которыми управляла скорее хаотическая буря его безумия сейчас, чем он сам делал это осознанно. То ли это была нехватка воздуха в лёгких, то ли страх подступающего беспамятства, но в груди разрастался странный жгущий зуд, который становился всё сильнее, и сильнее, и сильнее.       Сам Юлиан не мог бы дать отчёта в том, что с ним происходит. Он ничего не смог бы толком рассказать ни о том, кто такие ангелы, ни о том, что такое их некая благодать. Но именно её осколок, оставшийся в нём, не выломанный чужой злой волей, противился стороннему магическому влиянию. Именно этот трепет и свет ещё не давал ему отключиться, спасал его под натиском ярости пробуждённого чародея - его недавнего обезумевшего друга.       Тем временем Арлекин, отлучившийся за парой бутылок спиртного в ближайшее село, уже возвращался к землянке, когда его буквально пронзило энергией чужой колкой, изломанной, ершистой магии. От её всплеска по телу твари прокатилась жаркая волна, взывая к его хищной, жадной сути. Он насилу остался в людской форме, лишь глаза застило серебристым туманом, когда инкуб, бросив пузыри под деревом, ускорил шаг.       В одной трети мили от этого же места пролегала лесная тропа, по которой с мечами наголо перемещалась пара ведьмаков. Вспышка нагнала их стылым ветром из-за гор, заставила волоски на руках встать дыбом, медальоны за полмига до этого зашлись вибрацией. Мужчины переглянулись.       - Быстрей! – кратко кивнул Геральт. И они прибавили шагу.       Чутьё вело их безошибочно, скоростью движений они оба больше напоминали волколаков, чем людей. Казалось, даже роса не сбивалась с травинок, когда над ней парили два стремительных силуэта. К землянке с просевшей крышей с двух сторон одновременно приближались и мечники, и инкуб.       По ступне Лютика сползали лениво и тяжело капли яркой крови из разорванной скобою кожи на щиколотке, его тело парило в воздухе, удерживаемое за шею, куски белёного льна удручающе болтались по сторонам. А обезумевший Ландыш уже поднялся на ноги и неспешно приближался к нему, оставляя за собой на земляном полу выгоревшие следы.       Инкуб успел немногим раньше ведьмаков, скользнул гибкой тенью в провал крыши, спрыгивая на пол чуть в сторонке от остывавшего котла. И так и замер, приоткрыв идеально очерченный рот. Открывшаяся его взору картина заставляла подохренеть: нагой златокудрый Ландыш стоял от своего юного любовничка на расстоянии, едва-едва не позволявшем Лютику дотягиваться до него, а сам Лютик, хрипя и задыхаясь, парил в воздухе, заливая пол кровью под раненой ногой. И сила Ландыша удерживала его за шею. Арлекин не решил пока, дать ли о себе знать. Мало ли, что сделает с ним новоявленный чародей, которого он недавно так жёстко оттрахал! На всякий случай инкуб отступил от провала, вжавшись в стену, жадно наблюдая, как тело Юлиана затрясло в конвульсиях кислородного голодания. Мальчишка умирал. Было в этой картине смерти от удушения нечто безмерно волнующее. Арлекин засмотрелся, кончиком языка скользя по острому краю клыков, он чувствовал нарастающее возбуждение, глядя, как сознание покидает мальчишку, как расслабляются искажённые напряжением черты его багрового лица.       - Брависсимо, мой Ландыш, - томно пробормотал он глубоким, пленительным баритоном. Молоденький артист повернулся на звук его голоса, отрешённо улыбаясь, как мученик перед вечным блаженством. Каждому из них было сейчас откровенно наплевать на мучения умирающего мальчишки.       Но скрип откуда-то сверху заставил Арлекина разорвать связь их с Ландышем взглядов, и, вскинув голову, он настороженно прислушался. Его ноздри затрепетали. По крыше всё ближе к пролому перемещались ведьмаки. Старые конструкции не выдерживали бесшумно тихой, но грузной поступи Лето.       Геральт снаружи почти сделал шаг в пролом, как события завертелись с лихостью катящейся под гору истерической кикиморы. Потерявший сознание Лютик дрогнул и вновь взмыл в воздух. Порыв жаркого ветра раздул ткани, в которые он был укутан, превращая его в крылатое существо. Тонкий мальчишеский силуэт преисполнился сияния, очертаниями показавшись мощнее, старше. Под давлением света, который от него исходил, двое внутри дома вжались в стены, а всё нарастающий жар сияния заставил их зайтись воплями в унисон.       Геральт снаружи зашипел от боли, отдирая от кожи прикипевший к ней раскалившийся медальон. Увидев, как волчья башка в круге только что клеймила друга, Лето, матерясь сквозь зубы, смахнул свою змею на цепочке поверх широкого нагрудного ремня подальше от голой плоти. Что бы ни творилось в той землянке, никогда и ни одно безумие мира не заставляло так раскаляться их медальоны. Они фактически сияли пойманными на цепочку звёздами, заставляя ведьмаков неприязненно щуриться от мешающего под носом света.       - Пора это прекращать!       Геральт сложил пальцы и вперёд себя отправил знак Аард! Крыша просела под натиском взрывной волны, и оба ведьмака рухнули посреди землянки в мареве щепок и обломков крыши. Лето угодил одним сапогом в котёл, опрокинул его, отпинывая прочь. Геральт развернулся, пылая жёлтыми глазами, судорожно соображая, под какой канон ведьмачьих талмудов подходило происходящее.       В самой землянке было два молодых парня, испуганно жмущихся по стенам, и некое зловещее существо, которое белой птицей парило в ослепительном сиянии. Оно вытянуло вперед указующий перст, и голос, зазвучавший от обмотанной белым покровом головы, никак не мог принадлежать человеку. Ни его тембр, ни язык, на котором говорило существо, не были похожи ни на что, прежде слышимое ведьмаками.       Всё существо ведьмака кричало: “Убей!” - но взгляд с прищуром шарил по светящемуся силуэту. И на вспышке интуиции, на той её остроте, что порой спасает жизни и судьбы целых государств, он пошёл за рукою судьбы и выхватил меч.       Лезвие блеснуло, рассекая со свистом воздух, и перерубило цепь, врезавшуюся в ногу парящего в воздухе существа. Взрывная волна раскидала всех по сторонам, и до звона ударившись башкой о край сруба, Геральт едва не отключился.       Всё прекратилось. Не было ни сияния, ни голосов. Три юных парня на полу землянки и их с Лето охреневшие рожи над затихшим безумием.       - Однако, - протянул здоровяк, промаргиваясь.       - Надо вытащить всех отсюда, почти рассвело, там разберёмся, - Геральт снова твёрдо стоял на ногах.       Оглядев со вздохом устроенный в землянке бардак, он понял, что лёгких ответов на вопросы не будет. Здесь никто не выглядел, как однозначное зло. Больше всего вопросов вызывал только сияющий тип на цепи. Вот на ней-то его и стоит оставить.       Ещё не дойдя сюда, ведьмаки обнаружили опустевшую повозку с мирно щиплющей травку лошадью, на которой кто-то и привёз сюда пленников. По всему сходилось – вот три молодых тела. Тогда кто же их привёз? Кто был опасной тварью? Больше всего подозрений вызывал только паренёк в белом тряпье. И всё пространство избы одинаково пропахло теми манящими ароматами, что ощущали ведьмаки по пути сюда. Однако ещё в дороге им пришло на ум, что тот, кто умеет так вкусно пахнуть, не обязательно гадкая тварь, а, может статься, скорее её желанная добыча. В мире ничего не было просто, и выносить приговор по одной безобидной способности ведьмакам было не свойственно.       Когда Лютик очнулся, его взгляд устремился в небо. Первые мгновения он лениво следил глазами за проползавшими по небу пухлыми громадами облаков. Время было уже ближе к полудню. В воздухе висел густой, типично летний звон насекомых и птиц. Он лежал на телеге, несущейся куда-то, но, когда попробовал сесть, чтобы оглядеться, ощутил, как обратно его дёрнула удерживающая за горло верёвка.       - Не спеши, малец, - раздался сверху низкий голос правившего телегой мужчины.       - Нам всё про тебя уже рассказали те двое из труппы. Прибился к ним, стало быть, девчонку погубил, - не торопясь повествовал возница. - Кто в здравом уме поверит, что настоящий виконт выберет жить бродягой вместо того, чтобы наслаждаться роскошью? Только глупые артисточки. Жертвы.       Здоровенный лысый мужик переклонился к нему, неприязненно улыбаясь, похлопал похожей на весло ладонью по плечу, торчащему в прорехе драной рубахи.       - А в нашем коллективе, родненький, жертва – это ты.       Лето из Гулеты удобней перехватил вожжи и поддал темпа перепряжённому в повод Хвостику. Лютик попытался оправдаться, в шоке от услышанного, он едва не расплакался от обиды и наговора: нервы-то - не стальные канаты, он и так держался сутки в том безумии! Но потеряв голос из-за всего пережитого, он не смог выдать даже сиплого «кхе» в свою защиту. В отчаянии Юлиан заплескал руками, как птица в силках – крыльями, потянулся к мужику, на сколько хватало верёвки – снова его вяжут, мать их так! – но едва чиркнул кончиками пальцев по облучку. Лето, не глядя, завёл гребесло назад и шлёпнул Лютика по пальцам, вроде походя, а Лютик безгласно взвыл, прижимая к груди и баюкая отбитую руку.       - Ничего, сейчас сообразим, с какой стороны тебя лучше вскрывать, там и разберёмся, что ты за жук такой.