Украденное сердце

      Привыкнуть было проще, чем казалось. Засыпать с двумя горящими за окном желтыми глазами, просыпаться, нащупывая посох, огрызаться, даже сердце перепуганное успокаивать — привык! Даже смешно иногда было, хотя что уж смешного в таком преследовании?       А потом проснулся один… И ни в таверне дракона не было, ни в гостинице, на рынке, видишь ли, торговался за… картошку? Серьезно?       — Вот ты где…       — Ты меня искал? — дракон, прямо скажем, удивился, и только тут маг понял, что что-то пошло не так…       — Ой, да иди ты в бездну, нужен ты мне больно! — и развернулся, ушел гордо.       …ну идиот, а? Это что вообще было такое?

***

      Гилтиасу с каждым разом все сложнее было ограничиваться только поцелуями, только жестко контролируемыми — даже если Рейстлину и не казалось не так — прикосновениями. Чужая мнимая покорность, за которой спрятана невозможность пока сопротивляться всерьез, дразнила, дурманила разум, и сердце заходилось в груди от восторга, в ритм чужому частому дыханию выстукивая собственническое «Мой! Мой!». Это хуже наваждения. Это не безумие, это драконье, предопределяющее, да только не объяснишь мальчишке, не докажешь строптивцу упрямому, а сам он не верил. Зубы скалил, укусить норовил, от ласки шарахался, как от удара. А научить хотелось ведь иному. Показать, как сладко будет быть занеженным однажды, какой восторг может испытать тело от чужих поцелуев! Только Рейстлину физическое будто вовсе неважно. Болезненный, хрупкий, он и удовольствие презирал, и слабость равно, Гилтиасу порой страшно становилось от чужого упрямства, чужой гордости. И он признавал сам себе — в этом и его вина. Напугал. Слишком… Слишком бурно все это начал, слишком много его теперь было в жизни юного чародея, сейчас в объятьях сжатого, крепко, надежно, в его же доме. Сам ведь не запирается!       И стоит глаза закрыть… Гилтиас мотнул головой, да только никуда не делась яркая — очередная — картинка. Если бы только!.. Но нет. Не будет этого иначе, чем во сне. А там, в грезах, там можно все. Но никто не мешал и теперь представлять — как покорно выгнется под его руками чародей, как лопатками к ладоням притрется, как приластится, нежность распробует, да сладость удовольствия осознает без стыда, без гордыни, без ярости.       Горячее дыхание мага горло опалило. Он давно уже научился не вырываться, силы берег, да еще дракону казалось — привыкал постепенно. Или смирялся?       Там, в мечтах, он сам бы — своей волей! — бедра раздвигал, навстречу прогибался, сам подавался к скользким от масла пальцам, шею бы запрокидывал… И не отталкивал бы, но в ответ бы обязательно обнял. И только в мечтах он просил, а не отрицал. Только в бреду… Или — еще по одной причине.       — Я… Уехать должен. На три месяца. Придешь завтра в тот трактир? Просто… Пообщаться. Пожалуйста. Рейстлин молчал долго. Потом отстранился — и Золотой заставил себя отпустить — и кивнул.       — Хорошо. Попрощаться приду.

***

      …Рейстлин посмотрел на свой стакан с ужасом. Старый амбар, служивший для местных забулдыг дешевой таверной, сегодня был пуст, находился полностью в их распоряжении.       — Что ты мне дал?!       — Зелье, — признался дракон честно. — У меня нет времени приручать тебя, я должен уехать завтра утром.       — Зачем…это?! — маг уже чувствовал действие обманом подсунутого напитка — разум заволакивался приятной дымкой, в легкий туман превращались страх, настороженность; забилось сильнее сердце. Маг облизнул губы — во имя Такхизис, какой же бесподобный вкус… Только из-за него он не оторвался от стакана сразу же, едва почуял неладное, просто не смог. Глупо, как глупо!       Гилтиас подошел ближе.       — Уже действует, да? Ты строптивый… — Посох выпал из руки Рейстлина, пояс мантии под пальцами дракона расстегнулся с легкостью, скользнула на пол ткань. Гил прижал к себе уже не сопротивляющегося мага. — Но я всегда получаю желаемое: так или иначе. Ты юный, неопытный еще, маг, я мог бы с тобой и по-другому… Но по-плохому не хочу.       Наутро Рейстлин, собирающий дрожащими руками по амбару собственную одежду от исподнего до штанов и мантии, вспоминал все известные ему проклятья. От воспоминаний ныло в паху, кололо в районе сердца, приливала к скулам кровь… Но дракон не солгал. Зелье заставило мага стать покорным, послушным, и в последний момент, когда ускользающий уже разум шепнул ему, что это — насилие, Рейстлин приготовился наутро ненавидеть — но не смог.       В теплом, нагревшемся за день, ароматном сене в глубине амбара ночью было даже уютно. Дракон, раздев его, уложил на мягкое покрывало, разложенное, видимо, заранее, и… Маг помнил всю ночь: яркое, непривычное удовольствие, длинный драконий язык, собственную руку на чужом затылке… О боги! «Какой же ты невинный, оказывается, и куда девки смотрят… Ничего, еще вся ночь впереди», соленый глубокий поцелуй, растягивающийся в целую вечность, острое собственное желание — мучительное, потому что на просьбы дракон не реагирует, и ласкает его вроде бы совсем не так, как он, задыхаясь, просит… Проклятое зелье! Мгновение резкой боли, и сразу же замерший дракон: «Не бойся», а потом… Так, наверное, не ведут себя даже девки в борделе! И снова! И… о боги!       Но даже не это стыдней всего, не это всего унизительней!       — Я вернусь через три месяца. Теперь ты будешь меня ждать? — под утро действие зелья почти прошло, и дракона оттолкнуть уже вышло, но избавиться от мысли, что — да! Будет! — Рейстлин так и не смог. Хорошо, что три месяца впереди…       — Лорд, говорят, хотел с лекарем помириться. Трактир снял целиком, Рейстлина нашего позвал…       — И?       — И вот уже три месяца никто того лорда не видел!       — А лекарь?!       — А лекарь тут, жив-здоров, смурной, правда, наверное, все-таки стыдно немного..