О них

Однажды я застал её плачущей. Она сидела одна возле закрытого первого кабинета, около окна, в черной вязаной кофте, судорожно вытирая с глаз слезы, стоило ей лишь услышать звуки моих приближающихся шагов. В одной из её рук был зажат телефон.

***

Мне стоило быть с ней вежливым. Как учителю. Как мужчине. Как человеку. -Да так,- она отмахивается, встаёт, отворачиваясь от меня к белой двери, ждет, когда я проверну ключ в своих пальцах,- сон приснился. Если бы у меня было сердце, то меня это тронуло. Словно ребенок, коим она, по-честному, и являлась в свои 16 лет, несмотря на незвонкий голос и густо накрашенные глаза, которые впоследствии оставляли прозрачную черную пыль на щеках, она в грустном ожидании стояла передо мной тем утром. Ее напугал сон, и вопреки всей нелепости и незначительности причины её вздохов, мне стала интересна природа ее сновидений. Нет, я не забеспокоился. О ней не умел. -Просто страшный сон,- она отвечает так, будто ей приснилось нечто, что не стоило бы знать остальным. Будто бы в ее сне ненароком промелькнул я, большой и страшный.

***

Мы зайдём внутрь. Остатки январского солнца будут бросать тускло-синий свет на пол класса. И только в своей пустоте он намекал на какой-то незримый простор, хотя в нем не было и тридцати метров. Она будет сидеть молча, сделает беспристрастный вид, как она всегда любила, иногда будет еле всхлипывать и бросать на меня взгляды. Тоже любила. И я любил. И отвечал ей такими же, но чуть более уверенными.

***

Как интересно было заглядывать в её глаза, которые с редкими усилиями петербургского солнца, проходившего сквозь радужку, делали их ярко-голубого цвета. Как интересно было получать ее нерешительные ответы, которые я трактовал не иначе как молчаливым согласием. Едва двигала пальцем по моей ладони...

***

И я помню её обиженный взгляд где-то посреди сырой Академии у Невы, когда не выделил её среди лучших. Среди тех, кто отрисовывал архитектурные элементы и был допущен рисовать то, что называлось "уровнем выше", её имени не было. Я помню её громкий смех, когда кукушка, где-то внутри Петергофского сада, ответила им с Катей пятью жадными криками. Я никогда не забуду её на миг застывшие глаза, устремлённые на лист бумаги, который она не видела перед собой в тот момент, когда моя ладонь задевала её небольшую, как, едва касаясь, останавливалась у холодных девичьих пальцев на несколько секунд, как прислонялся я к ней, якобы совершенно случайно, своим плечом. Не забуду.

***

"В этом возрасте не стареют, а только начинают молодеть",- я сказал ей это в её шестнадцатилетие, когда они с Катей что-то шутили про взрослость, нарезая бисквитный торт.

***

Её натуральный цвет волос отливал на солнце карамелью, рыжим золотом. Такими я запомнил её волосы тогда, когда среди шумной летней аллеи она шла навстречу ко мне. А по бокам подруги. А глаза её, не оставляли мой портрет в течении всей этой недолгой прогулки. В прочем, как и мои. Я запомнил её розовые губы, которые были ко мне так близко, каждый раз, когда она поворачивалась, поднимая голову выше, дабы увидеть мое лицо. И она тихо, с лёгкой улыбкой влажных губ внимала моим советам. Хотя мысли мои были вовсе не о её рисунке. Я запомнил, отчасти, конечно, разнообразие её юбок и платьев. Готов поклясться, что она перебрала весь свой шкаф за время учёбы в этом старом месте. Я запомнил смущение этой девочки, когда она проходила мимо меня со своим, сейчас уже бывшим парнем, стыдливо отводя глаза вбок, будто бы не зная меня, тянула его в другую, противоположную мне сторону. И я запомнил её испуганный, растерянный взгляд вперемешку с волнением, когда мы случайно столкнулись с нею в самый последний раз.

***

Образ её в моей голове всегда будет весьма прозаичным: голубые глаза, длинные тёмные ресницы и волосы, которые она зачем-то красила с дурости, мягкие свитера, рост в 160 сантиметров и тихий голос.

***

Я запомнил достаточно, чтобы разглядеть и узнать её силуэт в любой стране, в любой одежде и в любом возрасте, несмотря на то, что встретил я её впервые ещё совсем ребёнком..