Моя собственность....

Джин и Джун уже ждали нового члена семьи на улице, прислонившись к чёрному, блестящему джипу. Хосок попрощался с Тэхеном – коротко, сжав его в последнем, отчаянном объятии, в котором было всё, что нельзя было сказать словами, – и они уехали. Тэ долго не мог прийти в себя после этого, его мир погрузился в тусклые, грустные тона, лишённые солнца. POV Хосок. Машина двигалась плавно, увозя меня всё дальше от всего, что я знал. Я смотрел в окно на мелькающие чужие улицы, но видел лишь заплаканное лицо Тэ. В груди была тяжёлая, холодная пустота. Вот мы уже подъезжаем к большому, даже очень большому двухэтажному дому в каком-то тихом, богатом районе. Когда мы вышли из машины, у массивной дубовой двери я заметил какого-то человека. Он стоял с невозмутимым видом, одетый в строгий, почти униформенный тёмный костюм. «Может, это и вправду прислуга?» – мелькнула у меня мысль, и от этого стало ещё более не по себе. Весь этот мир был мне враждебно чужим. Мы зашли внутрь, и меня ошеломило. Мы попали в огромную, просторную гостиную с высокими потолками. Всё здесь говорило о деньгах – холодных, безликих. Посередине комнаты стоял массивный чёрный диван, и на секунду мне показалось, что на нём кто-то сидит. Нет, не показалось. Там полулёжа, развалившись, сидел альфа. Его волосы были неестественно-белого, платинового цвета, а кожа – бледной, почти фарфоровой. Он скользнул на меня пустым, оценивающим взглядом и тут же, с полным безразличием, вернул его к огромному экрану телевизора, где беззвучно двигались картинки. – Мы пришли! – жизнерадостно, как ни в чём не бывало, крикнул Джин, сбрасывая на руки тому самому человеку у двери свою дорогую куртку. Вдруг из-за угла, из какой-то потайной двери, вышел другой мужчина. Бета. Он был одет в похожий строгий костюм – чёрные брюки и белоснежную рубашку. – Господин Ким Сокджин, господин Ким Намджун, здравствуйте, – произнёс он почтительным, но безэмоциональным тоном. Потом его взгляд, тщательно отшлифованный вежливостью, перевёлся на меня. – А вы, как я полагаю, Чон Хосок? – Аа… Да… Чон Хосок… да, верно, – выдавил я из себя, чувствуя, как язык заплетается. Я ощущал себя букашкой под микроскопом. – Че ты мямлишь-то, – вдруг послышался грубоватый, ленивый голос с дивана. Беловолосый альфа даже не повернул головы. – Юнги, перестань, – уже без той слащавости, грубо сказал Джин, бросая в сторону дивана короткий, предупреждающий взгляд. Потом его лицо снова озарилось той же пластиковой улыбкой, когда он повернулся ко мне. – А да, кстати, Хосок, это наш сын, Юнги. – Он указал рукой на ту самую белую макушку. – Хай, – парень на диване небрежно показал рукой знак «V», всё так же не отрывая глаз от экрана. В этом жесте было столько пренебрежения, что меня будто обдали ледяной водой. – Ли, покажи Хосоку его комнату. А ты, Хосок, разложи там свои вещи и спускайся кушать, – с той же мягкой, но теперь казавшейся фальшивой улыбкой сказал Джин. – Да, господин Ким, – кивнул бета по имени Ли. Вот я уже был в своей комнате. Она была огромной, слишком большой для одного человека. Всё в ней было новым, чистым и бездушным. Посередине стояла большая, белоснежная кровать, которая казалась ненастоящей. Справа – пустая прикроватная тумба, слева – пустой шкаф. Но больше всего меня привлекло большое панорамное окно, открывающее вид на ухоженный, но безжизненный сад. Я механически разложил свои жалкие пожитки – они выглядели сиротливо-жалкими в этом пространстве – и, повинуясь приказу, спустился на кухню. Там за столом сидел Юнги. Он ел, уткнувшись в телефон, но как только я переступил порог, его взгляд медленно, будто против воли, оторвался от экрана и прилип ко мне. Это был тяжёлый, изучающий взгляд. – Садись и ешь, – хриплым, не терпящим возражений голосом бросил он мне. Я молча уселся на краешек стула и начал ворочать еду на тарелке, не чувствуя вкуса. Аппетита не было вовсе. – Хосок, если ты собираешься стать частью нашей семьи, то тебе придётся… – он сделал небольшую, нарочитую паузу, и у меня внутри всё сжалось в холодный комок. Что? Придётся что? Моё воображение тут же нарисовало самые мрачные картины. – Что… придётся? – спросил я дрожащим, предательски слабым голосом, выдавая весь свой страх. Он лишь усмехнулся уголком губ – ухмылка была холодной и неприятной. – Стать плохим. А не милым и пушистым, как сейчас. Лёд пробежал по спине. Я попытался найти в его глазах шутку, но их там не было. – А если я… этого не хочу? – прошептал я, уже зная ответ. – А это никого не волнует, понял? – он отставил тарелку и пристально, почти зверино, посмотрел на меня. В его взгляде была такая плоская, не скрываемая угроза, что мне стало физически не по себе. Страх, острый и липкий, сковал горло. – Да… Понял, – выдавил я, опустив глаза. Находиться рядом с ним стало невыносимо. Когда я доел, я почти бегом ушёл в свою комнату. Слова Юнги гудели у меня в голове, как навязчивый шум. «Стать плохим». Что он имел в виду? Стать как они? Я долго лежал на чужой, слишком мягкой кровати, глядя в потолок, но сон не шёл. Тело было напряжено, мысли метались. Решил, что душ поможет смыть этот день и это напряжение. Я блуждал по бесконечным, похожим друг на друга коридорам минут пять, если не больше, пока наконец не нашёл ванную. Вода была горячей, почти обжигающей, но она не смыла чувства потерянности. Возвращаясь, я решил зайти на кухню попить. И вот, проходя мимо полуоткрытой двери гостиной, я услышал голос. Юнги. Он с кем-то разговаривал по телефону, и его тон был теперь совсем другим – уверенным, циничным. – Ага, ага… Да не знаю я. Если не захочет, то я заставлю, ты же знаешь меня… Хосок вроде… Не знаю… Хочешь – познакомься, мне-то что… Ааа… Ему только пятнадцать, какой выеб*… Мне похуй на него. Я замер, прилипнув к стене, сердце колотилось где-то в горле. Каждое слово впивалось в сознание, как гвоздь. «Заставлю». «Мне похуй на него». Я простоял ещё несколько секунд, шокированный, ошеломлённый до глубины души, а потом, стараясь не шуметь, буквально побежал обратно в свою комнату, в эту красивую, роскошную тюрьму. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезая меня от того мира, в котором слова «семья» и «дом» вдруг обрели новый, ужасающий смысл POV Хосок… После того как я подслушал тот разговор, прошло два дня. Каждое утро я просыпался с тяжёлым, липким комом в животе. Мысль, которую я уловил тогда – что меня, вероятно, хотят «выебать» в самом буквальном и унизительном смысле – не покидала меня. Иногда, от абсурда и собственного бессилия, я даже горько усмехался. Смех выходил коротким, нервным и пустым. Вот настал тот день, когда мне надо было идти в новую школу – ту самую, где учился Юнги. Джун молча подвёз нас на своём чёрном джипе. Как только машина остановилась, Юнги выпрыгнул, даже не кивнув на прощание, и направился к группе подростков у входа. Он обнял какого-то субтильного омегу со смехом, который слышен был даже сквозь стекло. У меня же в кармане лежала бумажка с номером класса – 9Б. Где он вообще находился, я не имел ни малейшего понятия. Я долго бродил по бесконечным, похожим друг на друга коридорам, чувствуя на себе любопытные и оценивающие взгляды. Выбора не оставалось. Я подошёл к первому же парню, который показался не слишком грозным. – Слушай, извини, а ты не знаешь, где 9Б класс? А то я вообще заблудился… – мой голос прозвучал слабее, чем я хотел. Парень обернулся. У него были внимательные глаза. – А ты наш новенький, что ли? – Да… – я кивнул. – А ты из 9Б? – спросил я, надеясь. – Да. Хан Ынгён, – он улыбнулся и протянул руку. Жест был простым и таким нормальным, что на секунду оттаяло что-то внутри. – Хосок… Чон Хосок, – я пожал его ладонь. – Не проведешь? Как только я переступил порог класса, на меня обрушилась волна внимания. Все сначала уставились, а потом, как по команде, начали перешёптываться. По спине пробежали мурашки. Мне стало не по себе, маленьким и чужеродным. Ынгён, шедший рядом, тихо сказал: «Не переживай, все новеньких так разглядывают». Я успел заметить, что он омега – его запах был мягким, ненавязчивым. Прозвенел звонок, и в класс вошёл учитель. – Доброе утро, дети, – сказал он, подходя к столу. Взгляд его скользнул по лицам и остановился на мне. – Мне сказали, что у нас новенький. Подойди сюда и представься. Я поднялся, чувствуя, как горят уши. – Здравствуйте. Меня зовут Чон Хосок. – Привет, Чон Хосок. Я учитель математики, меня зовут До Джихён. Садись, – он показал на свободную парту рядом с Ынгёном, куда я и направился, стараясь не споткнуться. Все уроки прошли в каком-то тумане. Информация не задерживалась в голове, вытесненная постоянным, фоновым страхом. Когда наконец прозвенел последний звонок, я с облегчением собрал вещи. Ынгён предложил проводить, но я отказался – не хотел никого втягивать в свою странную, пугающую реальность. Я направлялся домой привычной, казалось бы, дорогой. Но этот район был уже другим – чужим и холодным. Проходя мимо тёмного, узкого переулка между двумя высокими домами, я внезапно услышал приглушённые звуки – хриплые крики, сдавленные стоны и грубый смех. Любопытство, тупое и неосознанное, заставило меня замедлить шаг. Я уже начал подходить ближе, крадучись, когда в конце переулка увидел знакомые фигуры. Юнги. И те самые его друзья, с которыми он утром так беззаботно обнимался. Они стеной стояли вокруг одного парня, прижатого к стене. Они били его – не спеша, методично, с жестокой издевкой. Тот пытался закрыться, но был явно омегой, слабее и меньше. Он не мог дать сдачи. Всё это я наблюдал, прижавшись к холодной кирпичной стене и прячась за большой ржавой мусорной бочкой. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь переулок. Юнги в очередной раз наклонился к своей жертве, что-то прошипел ему прямо в ухо – я не разобрал слов, но по выражению его лица стало ясно, что это было что-то ужасное. Потом он отступил на шаг и со всей силы, с разворота, пнул омегу в живот. Тот сложился пополам с тихим, хлюпающим звуком, и из его рта брызнула алая струйка крови, окрасившая грязный асфальт. Меня охватил такой леденящий, животный ужас, что все мышцы свело. Я хотел уйти. Надо было просто тихо уйти. Но тело не слушалось. Я попятился, и моя нога наткнулась на пустую жестяную банку, валявшуюся рядом с меньшей урной. Она с оглушительным, пронзительным грохотом покатилась по камням. Звук был подобен взрыву в гробовой тишине переулка. Все головы – и Юнги, и его друзей – резко повернулись в мою сторону. Не думая, не дыша, я рванул с места. Я побежал, не разбирая дороги, сломя голову в сторону дома, который теперь казался не спасением, а продолжением этой кошмарной реальности. Я молился всем богам, которых мог вспомнить, чтобы тогда, в тот миг, Юнги меня не разглядел. Чтобы тень и расстояние спасли меня. Честно, я не знал, с какого именно момента начал бояться его так, до дрожи в коленях и тошноты. Но сейчас это не имело значения. Единственное, что гудело в голове, заглушая стук сердца и хриплое дыхание, был вопрос, полный отвращения и ужаса: Юнги, чёрт возьми, что ты за человек такой?! Прошло около месяца с тех пор, как уехал Хосок. Я всё ещё никак не мог в это поверить. Мой лучший друг, моё солнце, просто уехал, оставив меня здесь одного. Пустота, которую он оставил после себя, была не просто тишиной — это был густой, удушающий вакуум, в котором даже дышать было тяжело. Воспитательницы, конечно, пытались меня успокоить — их руки были тёплыми, а голоса мягкими. Но их утешения разбивались о стену моего горя, не находя отклика. Видя свои попытки тщетными, они в конце концов оставили меня наедине с моими мыслями, и это одиночество было страшнее любого наказания. Мою голову не покидала навязчивая, как зудит старая рана, идея побега. Но я каждый раз яростно подавлял её, загоняя поглубже. Основания? Страх. Причины? Не было особой. Просто бежать — глупо и опасно. Но сегодня что-то щёлкнуло внутри. Я сидел на своей кровати, глядя на пустую соседнюю, и вдруг подумал с ледяной, отчётливой ясностью: А может, всё-таки мне убежать отсюда? Идея, прежде туманная, начала обрастать контурами. Я продумал небольшой, хрупкий план — если его, конечно, можно было так назвать. Никаких хитрых схем, просто тишина и темнота. Бежать я хотел уже сегодня, сейчас. Потому что делать мне здесь, собственно, было уже нечего. Эти стены больше не защищали — они давили. Тени прошлого, которые раньше убаюкивала дружба с Хосоком, теперь вышли на свободу и преследовали меня в каждом уголке. Воспоминания о родителях, о той самой аварии, которые я так старался держать под замком, теперь вырывались наружу и кружили в голове без остановки, острые и безжалостные. Но куда я пойду? — голос разума звучал насмешливо и громко. А если со мной что-то случится? А если меня собьёт машина? А если… меня убьют? Такие мысли пронзали меня снова и снова, как ледяные иглы. Да, мне было страшно. Не просто тревожно — страшно до тошноты, до дрожи в коленях, сводящей икры судорогой. Если меня поймают — а меня наверняка поймают — то вообще запрут в изоляторе, и окно в мир, даже такой грустный, захлопнется навсегда. Но оставаться было уже невыносимее любого страха. Я собрал в старый потертый рюкзак всё, что считал нужным: пару сменок, потёртый свитерок — тот самый, зелёный, подарок от Хосока, — немного еды, старую бутылку для воды. И затем начал ждать. Просто ждать. Часы ожидания оказались самым тяжёлым испытанием — время растягивалось, как горячий пластик, а мне с трудом удавалось усидеть на месте. Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставлял сердце бешено колотиться. Наконец настал вечер, а затем и глубокая ночь. Детдом затих, погрузившись в сон. За окном шелестели листьями деревья парка, их шорох казался одобрительным шёпотом. Одинокий, холодный свет луны пробивался сквозь ветви и ложился на землю бледной дорожкой. Он освещал мне путь. Дорогу в новую, неизвестную жизнь за стенами. Все дети уже спали, их дыхание было ровным и спокойным. Кроме меня, конечно. Я поднялся с кровати, будто движимый не собственной волей, а какой-то внешней силой. Осторожно, почти бесшумно, на цыпочках, я поплыл по тёмному коридору к главному выходу. Сердце стучало так громко, что, казалось, его эхо разносится по всему зданию. Я потянул массивную ручку вниз — и похолодел. Дверь была заперта на ключ, массивный засов не поддался. Паника накатила волной, но я заставил себя сделать глубокий, беззвучный вдох. Окно. Нужно попробовать окно в игровой, оно всегда немного заедало. Мне невероятно повезло — оно не только не было заперто наглухо, но и поддалось после недолгой, тихой борьбы, открывшись с тихим скрипом, прозвучавшим в тишине как выстрел. Я замер, прислушиваясь. Ничего. Недолго думая, почти не глядя вниз, я перекинул ногу через подоконник, потом вторую, и оказался снаружи. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, свободный и пугающий. Не оглядываясь, я рванул с места и побежал. Просто побежал, куда глаза глядят, унося с собой в темноту груз потери, страх будущего и крошечную, дрожащую искру надежды на то, что там, впереди, будет хоть немного лучше. Я всё также бежал, не понимая, куда несусь. Ноги сами выбивали ритм по асфальту, а в голове стояла лишь одна команда – бежать, просто бежать, лишь бы не видеть эти стены, не слышать эту тишину, не чувствовать этого всепоглощающего одиночества. Бежал я, наверное, минут двадцать, пока лёгкие не начали рваться на части от нехватки воздуха, а в висках не застучала тупая боль. Мне было очень плохо, если честно; в глазах темнело, и я думал, что вот-вот рухну в обморок прямо здесь, на чужом тротуаре. Решив, что пробежал достаточно, я остановился, прислонившись к холодной стене какого-то забора, и стал жадно, с хрипами глотать ночной воздух. И только сейчас, в этой давящей тишине, до меня дошла вся глупость затеи: мне некуда идти. Вообще. В этот момент из ворот соседнего частного дома с глухим лязгом сорвалась собака – огромная, тёмная тень на фоне ночи. Скорее всего, она порвала цепь. Она неслась прямо на меня, низкий рык разрывая тишину. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Я рванул с места, не разбирая пути, нырнул в ближайшие кусты, споткнулся о корень и тяжело рухнул вперёд, содрав кожу на коленках и ладонях до мяса. Боль, острая и жгучая, мгновенно пронзила всё тело, и раны заныли, неприятно пощипывая. Я вскочил на ноги, почти не чувствуя боли, и побежал дальше, уже не думая, подчиняясь лишь животному инстинкту. Я вынырнул из кустов и, не глядя по сторонам, с молниеносной скоростью выскочил прямо на проезжую часть. Только тут, в центре дороги, я замер, прислушиваясь. Лая и топота за спиной не было – пёс отстал. Дрожа всем телом, я доплёлся до бордюра и сел, пытаясь хоть как-то обдумать свои дальнейшие действия. Но разложить всё по полочкам в гудевшей, пустой голове мне не дала яркая фара, что вынырнула из-за поворота и ослепила меня. Машина ехала прямо на меня. Сказать, что я испугался – ничего не сказать. В голове пронеслось: «Нашли. Это из детдома. Меня нашли». Я будто врос в бордюр, не в силах пошевелиться, когда чёрный внедорожник с глухим шипением тормозов остановился в сантиметрах от меня. Дверь водителя открылась, и оттуда вышел мужчина. На вид лет двадцать три. Из-за темноты и ослепляющего света фар я не мог разглядеть черты его лица или определить цвет волос. POV Автор Он шёл прямо на него. Неизвестно, как Тэхен выглядел в этот момент – испачканный землёй, бледный как смерть, с огромными глазами полными ужаса, – но внутри у мальчика всё сжалось в ледяной, невыносимый комок страха. Мужчина не спеша присел на корточки перед ним, оказавшись с ним на одном уровне, и посмотрел прямо в глаза. – Привет, – начал он, и в его голосе сквозило неподдельное, даже немного ошарашенное любопытство. Он разглядывал мальчика, будто редкий, заблудившийся зверёк. Рядом проехала ещё одна машина, и её фары на мгновение осветили мужчину полностью. Тэхен разглядел цвет волос – тёмно-каштановые, почти чёрные. Брюнет. – З-здравствуйте, – выдавил Тэ, заикаясь от полнейшего, парализующего ужаса. – Что ты тут делаешь? – спросил мужчина, и его тон был скорее озадаченным, чем сердитым. – Сижу, – всё так же с запинками пробормотал Тэхён, опустив взгляд и уставившись на мелкие камешки у своих кроссовок, как будто они могли дать ответ. – Ну, это понятно, – брюнет тихо рассмеялся, склонив голову набок. – Я имею в виду, где твои родители? Почему ты не с ними? Уже ночь. – У меня нет родителей, – тихо, но на удивление честно выдохнул Тэхен. Скрывать уже не было смысла. – Ты сирота? – на лице мужчины промелькнуло что-то сложное – не просто любопытство, а какая-то мгновенная, острая жалость. – Да. Брюнет помедлил секунду, а потом осторожно, почти нежно, взял его за тонкое, хрупкое запястье. Он внимательно осмотрел ладонь, покрытую царапинами и землёй, а затем его взгляд скользнул вниз, к разодранным коленям. Мужчина тихо вздохнул. – Тебе надо в больницу, – заявил он, сделав вывод, и поднял мальчишку на ноги, вставая следом. Его движения были уверенными. – Нет, не нужно, – голос Тэхёна дрожал и звучал так неуверенно, что это было даже жалко. Он боялся всего: больницы, вопросов, того, что его сразу же вернут назад. – Нужно, – мягко, но непреклонно настаивал старший. – Ты можешь занести какую-нибудь заразу, а это тебе надо? Ты хочешь, чтобы потом ноги гноились? – Нет, – прошептал Тэ, бессознательно топчась на месте. – Тогда поехали. Он снова взял младшего за запястье, но на этот раз его хватка была не обследующей, а направляющей. Он повёл его к машине. И на этот раз Тэхен не вырывался. У него просто не осталось на это сил – ни физических, ни душевных. Они сели в машину, пахнущую кожей и дорогим парфюмом, и тронулись, исчезая в ночи по совершенно неизвестному Тэхену направлению. Придя домой, я пошёл прямо в свою комнату, захлопнув дверь так, будто мог отгородиться от всего мира. Мне было невыносимо жалко того пацана в переулке – его испуганные глаза, кровь на асфальте. Но я ничего не мог сделать тогда. Ничего. Эта мысль грызла изнутри. Сейчас, сидя на краю своей слишком большой кровати, я просто думал. Думал обо всём подряд – о чужой жестокости, о своей трусости, о фальшивой улыбке новых «родителей». Но больше всего, сильнее любой другой мысли, меня тревожил Тэхен. Я не знал, что с ним сейчас. Как он? Одиноко ли ему? Плачет ли он по ночам, и нет ли рядом никого, кто мог бы его утешить? Эта неизвестность сводила с ума. После пяти минут таких изматывающих раздумий я услышал тихий, но отчётливый скрип двери. Я вздрогнул и посмотрел на неё. В проёме стоял Юнги. Я вскочил на ноги, инстинктивно отступая к стене, пока не упёрся спиной в холодные обои. Он вошёл, и на его лице расползлась медленная, дьявольская улыбка, от которой кровь застыла в жилах. – Ну, привет, братик, – сказал он хриплым, нарочито томным голосом. От самого звука его голоса у меня по спине побежали ледяные мурашки. – Ага, – выдавил я, пытаясь казаться спокойным, и сделал движение, чтобы прошмыгнуть мимо него к двери. Но он был быстрее. Его рука, сильная и цепкая, впилась мне в локоть. В следующее мгновение он с размаху швырнул меня обратно в стену. Я ударился затылком о твёрдую поверхность, и в глазах на секунду помутнело от боли и шока. – Что ты делаешь?! – выкрикнул я, в голосе прорвалась паника. – Я? – он фальшиво-удивлённо приподнял бровь, подходя ближе. – Я делаю то, что должен. Избавляюсь от надоедливого «братика», который суёт свой нос не в своё дело. В этот момент я испугался по-настоящему. Такого животного, всепоглощающего страха я ещё не знал. Юнги поставил одну ладонь на стену рядом с моей головой, загораживая путь, а вторую всё так же держал за спиной. Он пристально смотрел мне в глаза, будто наслаждаясь моим ужасом, а потом плавно, почти небрежно, достал из-за спины нож. Лезвие холодно блеснуло в свете лампы. Я рванулся, начал вырываться с силой отчаяния, но он был крепче, сильнее, тяжелее. Его хватка не ослабевала. Тогда, не думая, на чистом инстинкте самосохранения, я резко ударил его коленом между ног. Раздался сдавленный стон. От неожиданной и сильной боли Юнги согнулся пополам, его лицо исказила гримаса. Это дало мне драгоценную секунду. Я выскользнул из-под его ослабевшей хватки и рванул к двери. Страх, дикий и слепой, полностью поглотил меня. Я думал только о бегстве. Но уже в следующее мгновение я почувствовал в спине резкую, обжигающую боль – тупой удар, а затем жгучее проникновение. Нож… Он всё-таки успел. Темнота. Всё, что я увидел, – это наступающая темнота и лицо Юнги, плавающее в ней с насмешливой, торжествующей ухмылкой. Силы мгновенно покинули ноги. Я падал на пол, и вся моя короткая жизнь пронеслась перед глазами – смутные воспоминания детства, стены детдома, солнечные дни в саду… и его лицо. Тэ. Его улыбка, его смех, его слёзы в день моего отъезда. По щеке скатилась тяжёлая, горячая слеза. Пришло горькое, абсолютное осознание: я больше его не увижу. Никогда. Но всего одно мгновенье – и я вскочил на кровати, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Дыхание срывалось на хрип. Я ощутил, что мои щеки мокры и солоны от слёз. Комната была тихой и пустой. Дверь закрыта. Никакого Юнги. Никакого ножа. Это был сон. Только сон. Но такой реальный, такой живой, что каждая клетка тела всё ещё кричала от пережитого ужаса. Такого всепоглощающего страха за свою жизнь я никогда не ощущал. И страх не от того, что я мог умереть, а от того, что я мог больше никогда не увидеть его, – этот страх был сильнее всего. Он заставил слезы катиться по моим щекам с новой силой, тихими, горькими потоками в тишине чужой комнаты.