положи свою ладонь мне на сердце

      Это был хороший день, солнечный и тёплый, как пристало лету в этой части штатов. Солнце грело своими лучами, зависнув в зените, припекало кожу, но не прилипало раздражающим розовато-алым ожогом, лишь вызывало испарину. Борис терпеть не мог солнце, особенно такое, как на ярких картинках, которые вместе с мисс Джессел рисовала Флора на уроках живописи. Особенно такое, каким оно было сейчас, облизывая его бледную кожу и слепя глаза.       Возможно, немного меньше Борис его ненавидел на их с братом тайном озере. Там, казалось, не было такой неистовой жары и застоялый, пропитанный запахами травы и озерной воды воздух не застревал в горле тяжелым обжигающим комом, как это было сейчас, у конюшни. Там всегда всё казалось куда лучше, и сейчас Борис подумывал о том, чтобы сбежать отсюда именно туда, растянуться под одним из деревьев, стянув с себя взмокшую от пота рубашку, и скинуть туфли, которые мисс Джессел с поддержкой миссис Гроуз заставляла надевать, несмотря на жару.       — Уважаемым молодым людям не пристало показываться в подобном виде, — указывала пожилая экономка каждое утро, кривя носом на босые ноги Бориса, собиравшегося уже покинуть особняк. — Ваш дядя будет крайне недоволен!       Борис знал наверняка, что дядя Дуглас вряд ли бы вообще озаботился тем, в каком виде его племянники ходят по заднему двору его поместья — возможно, лишь рассмеялся бы. И оттого с подобным аргументом Борис никогда не считался, но мисс Джессел приводила другие, более весомые; малышка Флора тоже захочет выйти босиком на лужайку и непременно заболеет, а больной младшая сестра была невыносимой, и Борис сдавался.       Сейчас он откровенно скучал, расположившись на покатых ступенях у поляны, куда выводил лошадей Квинт, и уже подумывал о том, какие оправдания всучит брату, сбежав с этого безынтересного урока верховой езды, когда заметил на бетоне рядом со своей ногой жирную зеленую гусеницу. Та медленно ползла по камню, выделяясь своей яркостью на сером цвете, и Борис поспешил подхватить ее и посадить к себе на ладонь. Она на мгновение замерла, будто насторожившись, почти свернулась клубочком, словно притворяясь чем-то другим, и наскучила Борису слишком быстро — он положил её обратно на ступень, продолжая наблюдать, когда окрик подошедшего к нему брата прервал это его занятие.       — Ты точно не хочешь прокатиться? Делайле не помешает размяться.       Смотреть на Майлса было тяжело — солнце так и било в глаза, сколько бы Борис не прикрывал их рукой, но даже в этом ореоле сияния старший Фэйрчайлд не упустил чего-то странного во взгляде брата. Ему всегда удавалось в легкую читать Майлса, это было будто бы на подсознательном уровне — ему не нужно было спрашивать, потому что он уже знал, что того беспокоило или радовало. Сейчас было сложнее, и Борис списал это на раздражающее солнце и свою изнеженную жарой лень, пообещав себе, что этим вечером обязательно узнает, что же именно его беспокоило во взгляде брата.       — Ты ошибся с членом семьи, братишка, тебе нужно было звать Флору, если ты хотел покататься вместе. Я не очень это люблю.       Майлс на ответ лишь нахмурил брови, оглянулся на Квинта, держащего поводья темного жеребца, и с некоторым раздражением спросил:       — Ты пришёл просто посидеть здесь?       Борис неопределенно качнул головой, развёл руки в стороны и пожал плечами; он никогда не был поклонником скачек, поездок на лошадях и всего подобного, но из-за подобающего воспитания держаться в седле умел, и, бывало даже, катался вместе с братом и сестрой, когда был моложе.       Сейчас всё было иначе, и того трепетного чувства от верховой езды он не ощущал, что всё же не мешало Майлсу порой добиваться успеха в уговорах насчет совместных поездок. Тот и сейчас пытался настоять, но разморенный палящим солнцем Борис на это не покупался, предпочитая мирное спокойствие энергичным лошадям.       — Я могу уйти, — доставая из кармана хлопковых брюк отцовский портсигар, Борис вытянул тонкими пальцами сигарету, постучал ею о гладкую поверхность коробочки, распределяя табак равномерно, и закурил, глядя пристально на брата.       Он знал, что Майлс не хотел этого; не хотел, чтобы он уходил, потому что вчерашней ночью для Бориса было очевидным его негласная мольба. И потому планы о том, чтобы тайком ускользнуть в их секретное место, таяли вместе с сигаретным дымом, облако которого Борис выпустил в сторону младшего.       — Смотри, чтобы эта дрянь не дала в голову. Квинт говорил, что этот табак очень крепкий, и…       Борис прервал Майлса движением руки, веля то ли обернуться, то ли уйти вовсе и не нарушать умиротворяющей идиллии, и младший Фэйрчайлд ушёл, закатив глаза и поморщившись, играя совсем не так, как Борис привык. Он ожидал, что Майлс донельзя привычно склонится и вытянет у него сигарету, зажатую в губах, затянется и тут же скривится, как делал всегда, но тот просто ушёл, оставив после себя странную горечь и недосказанность.       Борис нахмурился, сделал очередную затяжку и впрямь довольно крепкого табака, и вновь поглядел на гусеницу, что, наконец, продолжила свой неспешный путь по камню. На какое-то короткое мгновение Борису вновь захотелось взять её в руки, посмотреть, как она скорчится и застынет, как это обычно делал Майлс, ступая в дебри опасных, тревожащих его тем разговоров.       Борис слишком хорошо знал брата, а Майлс особо никогда ничего от него не скрывал, даже самые глупые свои мысли, даже самые мрачные. Вот только сейчас Борис ощущал напряжение, тонкой леской натянувшееся между ними двумя, словно Майлс хотел, чтобы Борис что-то знал, но прямо сказать об этом не мог.       Ну, или табак и впрямь был крепким и дал всё-таки в голову, юноша не был уверен наверняка.       — Надо валить отсюда, не находишь, зеленая? — обращаясь к гусенице, произнёс Борис, туша сигарету о ступени и поднимаясь на ноги.       Он взглядом вцепился в фигуру брата, сидящего на черногривом жеребце и выслушивающего наставления Квинта, и подумал, что его исчезновение вряд ли заметят ближайшее время, но уходить он всё же не спешил. То неясное чувство противоречий, что довольно часто было откинуто Борисом в самые дебри себя самого, когда он не хотел принимать никаких важных решений, сейчас словно брюзжало в его груди. И Борису правда казалось эту пустым, потому что все было отлично; Майлс был улыбчив с Квинтом и сосредоточен в седле, а конюх расслаблен и привычен в своих странных шутках, которые обрывками доходили до Бориса. Такими их занятия по верховой езде и были; Квинт больше говорил, чем учил, и в основном им с Майлсом приходилось осваивать езду самостоятельно, пусть и под мнимым вниманием Питера. И всё было нормально, кроме этого нечаянного чувства.       — Борис!       Звонкий девчоночий голосок разнесся по поляне, будто гонимый ветром, стирая у юноши отголоски тревог и затмевая их бурлящим чувством довольства. Обернувшись на оклик, Борис улыбнулся бегущей к нему Флоре, перескакивающей в своих лакированных туфлях, таких же неудобных сейчас, в такую жаркую погоду, как и его собственные, через небольшие ямки и разросшиеся пучки травы. Она как всегда излучала непередаваемое детское ребячество, едва ей стоило освободиться от занятий, и именно это в ней вызывало у Бориса восторг.       — Мы закончили раньше, и мисс Джессел сказала, что мы можем погулять! — прыгая в объятия старшего брата, щебетала девочка, выглядя настолько счастливой этим перерывом между занятиями, что Борис был уверен, что закончили занятия они лишь оттого раньше, что сестра без конца отвлекалась, выглядывая в окно.       Флора обожала лошадей, возможно даже больше, чем это делал Майлс, и Борис понимал причину — ещё при жизни мама много времени проводила с малышкой в конюшне, позволяя тогда ещё совсем крохе Флоре кормить Делайлу кусочками овощей и фруктов.       — Мы ведь будем кататься, да? — дёрнув Бориса за руку, Флора энергично потащила юношу ближе к белоснежной кобыле, мирно жующей траву у края поля.       — Не знаю, но, кажется, всё-таки придётся, — с некоторой досадой вздохнул Борис, поднимая взгляд от скачущей радостно сестры на брата, выслушивающего подошедшего к нему Квинта и вместе с тем улыбающегося Флоре.       Борис не был уверен почему, но эта картина захватила его внимание настолько, что он прослушал, что сестра рассказывала ему о своём занятии французским, вместо этого вглядываясь в странное, почти незнакомое выражение на лице Майлса, чуть склонившегося в седле, чтобы лучше расслышать то, что Квинт ему говорил.       Они были на достаточном расстоянии, чтобы старший из Фэйрчайлдов не мог расслышать причину разговора, но на довольно близком, чтобы он мог разглядеть что-то, что показалось ему странным именно в этот конкретный момент. Ладонь Питера Квинта, расположившаяся у самого края шорт Майлса, доходящих длиной до колена. Майлс редко позволял себе носить подобную одежду, но эти форменные шорты в купе со свободной рубашкой и легкими гольфами — довесок школьной формы, — по мнению мисс Джессел были идеальными для конных прогулок. И, по мнению Бориса, очень удобными для ладони Питера Квинта сейчас.       Борису не показалось это странным в первое мгновение, едва взгляд наткнулся на это прикосновение — Питер позволял себе вольности и был неутомимо тактильным человеком, отчего все эти прикосновения в основном оказывались незамеченными, привычными. Но Борис смотрел сейчас на его ладонь и не мог отвести взгляда, настолько она внезапно выбилась из привычного ансамбля прикосновений Питера Квинта. И, признаться, старший из Фэйрчайлдов не мог до конца понять, что именно его насторожило.       — Ну-у-у! — Флора, вцепившаяся в края рубашки Бориса, протяжно заныла, и юноша, наконец, отвлекся, обращая внимание на сестру. Над всем же этим, начиная от странного поведения брата и заканчивая этой ладонью конюха, он пообещал себе подумать позже и, если нужно будет, расспросить Майлса.       — Да-да, идём кататься, — поспешил, обреченно вздохнув, кивнуть Борис, усаживая сестру в седло к Делайле и устраиваясь позади неё.       Проблем с конной ездой на деле у Бориса не было; были лишь нежелание и пригретая солнцем лень, так и нашептывающая о тепленьком местечке под деревом на озерном лужке, где можно вздремнуть после купания. Он всё еще лелеял эту мысль — свой побег отсюда на берег к лесному озеру, — но теплые бока Делайлы и неминуемая поездка по окрестностям говорили о том, что планы его откладываются.       Подхватив поводья и пустив кобылу в путь по дорожке вдоль конюшни, Борис выдохнул, а когда с ними поравнялся Майлс на Сампсоне, подмигнул ему.       — Табак всё-таки ударил в голову? — младший юноша растянул губы в легкой полуулыбке, явно довольный происходящим, а Борис пренебрежительно махнул на него рукой в ответ. — Не думал, что ты передумаешь.       — Просто ты не умеешь убеждать.       — Я ещё даже не начинал, — Майлс улыбнулся ему самой приторной своей улыбкой, прежде чем отвернуться, и Борис под тихое хихиканье Флоры невольно усмехнулся, задумавшись на мгновение о том, какие способы убеждения брат знает, о каких не мог знать он, Борис.       Это лёгкое настроение словно растормошило старшего от странных, закручивающихся узлом мыслей, и от убаюкивающего солнечного тепла, будто качающего его в колыбели растянувшихся минут. И Борису нравилось. Удивительно, но ему нравилось придерживать малышку Флору в седле, когда та начинала непоседливо ерзать, стараясь разглядеть всех птиц в саду, и нравилось, как лёгкий ветерок от неспешного бега материнской лошади развивал волосы и ласкал разгоряченную солнцем кожу приятной прохладой, и определенно нравилось наблюдать за Майлсом, скачущим рядом. Тот отлично смотрелся в седле; с правильной осанкой, тонкими запястьями, крепко держащими поводья, и с этими острыми коленями, сжимающими бока жеребца.       Скосив взгляд на них, Борис вновь нахмурился, вспоминая, как широкая ладонь Квинта покоилась на ноге брата меньше получаса назад. Скорее всего, она была горячей — руки Питера всегда были сродни кипятку в подобные жаркие дни, и прикосновение едва ли было приятным — потным и обжигающим, особенно, если его пальцы коснулись оголенной кожи острой коленки, торчащей из-под штанины шорт.       Борис поморщился и поймал себя на мысли, что, будь он ближе тогда, бесцеремонно смахнул бы руку конюха с колена брата, возможно, ведя себя вновь неделикатно и бескультурно, как часто любила укорять его миссис Гроуз, но зато именно так, как было необходимо.       — Дай мне, — в его мысли бесцеремонно вмешалась Флора, принявшись выпутывать из пальцев Бориса поводья. — Ты где-то витаешь сегодня, так что вести нас буду я.       Флора вздернула носик, чуть дернула поводьями, как ей показал Майлс, скачущий рядом, и довольно заулыбалась, когда Делайла ускорила ход. Борис же невольно бросил взгляд на брата, на этот раз встретившись с ним взглядом.       — Ты в порядке?       Вопрос, заданный Майлсом, если не поставил Бориса в тупик, то озадачил точно — уж кто, а он точно был в порядке, чего нельзя было сказать о младшем, с его порой странными взглядами и будто ощутимой недосказанностью.       Борис скользнул взглядом по аккуратным кудряшкам брата, в которых сегодняшнее солнце явно решило сплести себе гнездо, по линии профиля, гриве Сампсона, переливающейся в ярком свете, и вновь остановил внимание на левом колене, плотно прижатым к боку жеребца. Он определенно в порядке сейчас, но был бы ещё лучше, если бы Квинт больше не трогал его брата так, и не позволял себе лишнего, как прошлым вечером, прервав их чтения.       — А ты разве не видишь? Я на коне, что ещё может быть лучше?       Майлс улыбнулся, закатив глаза, и заставил Сампсона ускорить немного ход, вынуждая тоже самое сделать и Флору, не желавшую отставать от брата.       Они катались ещё около часа, пронёсшегося совсем незаметно даже для заскучавшего Бориса; их путь проходил через садовый лабиринт, который братья знали так же хорошо, как и свои пять пальцев, вдоль лужайки у фонтанов, где они дали лошадям отдохнуть, и прямиком к покатому склону, где владения дяди Дугласа переходили в лесной массив, в глубине которого как раз и находилось тайное место братьев Фэйрчайлд. Борис подумал, что после этого знойного дня искупаться в озерной воде определённо будет хорошей идеей, но звать с собой Майлса помедлил; он не знал причины, но торопиться с этим не хотел. Возможно, ему нужно было время что-то обдумать, но Борис не славился размеренным принятием решений, и зачастую несмотря на то, что он успевал спланировать, он по большей части импровизировал.       Сейчас он толком ничего не планировал и перекидывался с братом редким словцом — Майлс был больше сосредоточен на езде, чем на беседе, — и потому голова его была будто бы пуста, словно брат оказался прав, когда говорил о тяжести табака, и тот теперь ударил, выпихнув почти всё, что только было в голове. И это ощущение было приятным, похожим на мыльный пузырь, и Борис нежился в нём, расслабляясь и лишь изредка наказывая Флоре, чтобы та держалась крепче за поводья, едва Делайла набирала ход.       Сам он иллюзорно удерживал себя верхом, коленями сжав бока лошади и изредка хватаясь за седло, оценивая подобную страховку как надежную, хоть и ловя на себе явно оценивающие ситуацию взгляды брата.       И, наверное, именно потому, когда Делайла едва не наступила на змею, шуршащую в траве, и взвилась на дыбы, — не особо сильно, лишь отскочив назад от шипящего ужа, — Борис свалился с неё прямиком на спину, ощутимо ушибив плечо и приложившись головой о землю.       В первую минуту он ничего и не понял вовсе; что произошло и почему у него внезапно болит почти все тело, а голова тяжелая, будто её приложили чем-то, но потом до него донёсся плач Флоры, беспокойное ржание лошади и взволнованный голос Майлса. Тот, склонившись над братом, выглядел более чем обеспокоенно, и, глядя на него, Борис едва ли мог думать о чём-то, кроме как о чертовых солнечных лучах, что поселились в его волосах и мешали сейчас во всех деталях разглядеть его лицо.       — Ты в порядке? Сильно ударился?       — Ох, — Борис кашлянул, протянул руку к брату, ловко зарыв пальцы в его упругие кудряшки, и резво потрепал, будто надеясь согнать с них лучистые солнечные блики. — Жить буду.       Майлс облегченно выдохнул, отмахнутся от руки старшего и повернулся к хныкающей сестре, подбадривающе ей улыбаясь:       — Слышала? Жить будет, всё нормально.       — Нужно позвать мисс Джессел, — растирая по раскрасневшимся щёчкам слезы, прохныкала Флора, оглядываясь на отскочившую на довольно дальнее расстояние Делайлу и на брошенного в стороне Сампсона.       Борис посмотрел сначала на сестру, прижавшую ладошки к груди и теребившую кружева на платье, потом вновь на брата, задумчиво кусающего губу и все ещё придерживающего его, Бориса, под локоть, а затем на поместье — оно было не так уж и далеко, они успели почти сделать круг и вернуться к конюшням, и Борис, кажется, начинал догадываться, о чем раздумывал Майлс, но не хотел, чтобы тот озвучивал свои мысли.       — Эй, принцесса, — Борис окликнул Флору как раз в ту секунду, когда Майлс собирался подняться, и старший был благодарен себе за прыткость, — ты справишься с этим? Позовёшь её ради меня?       Флора встрепенулась, перевела взгляд на Майлса, словно ища и его одобрения тоже, и тут же кивнула.       — Я быстро её приведу, — закивала девочка и со всей такой не присущей ей серьезностью взглянула на Майлса. — Пригляди за ним и не давай резко вставать. Миссис Гроуз говорила, что это вредно!       Она резво бросилась в сторону поместья, гонимая желанием помочь брату, а старшие провожали её взглядами; Майлс — настороженным, а Борис — уставшим. С тяжким болезненным вздохом старший умастил голову обратно на траву и прикрыл глаза — уж слишком сильно та трещала.       — Зачем? Я сделал бы это в два раза быстрее, — голос Майлса в воцарившейся тишине прозвучал особенно громко, но Борис не спешил отвечать, стараясь продлить ощущение тишины. Вот только он знал, каким нетерпеливым может быть брат, и томить его дольше не собирался.       — Зачем это делал бы ты, если она сама хотела? — он взглянул снизу вверх на Майлса, нахмурившегося и будто бы обиженного тем, что на столь важное задание был отправлен не он, и усмехнулся. Сейчас Майлс — образованный, начитанный, воспитанный Майлс, который будто бы на несколько лет старше самого Бориса, — выглядел и вел себя как самый настоящий ребенок, и от этой мысли старший Фэйрчайлд тепло улыбнулся.       — Не дуйся, — хлопнув брата по плечу, произнес Борис и с большим усилием заставил себя сесть под тихое и шипящее «идиот, ты что делаешь?!». Юноша знал, что он делает — подняться не казалось непосильной задачей, лишь болезненной, но и лежать на земле не прельщало, пусть та и не была неприятно сырой.       Тихо охая и переползая на небольшое поваленное деревце, Борис ощущал на себе слишком уж явственно осуждающий взгляд брата, перемешанный с толикой беспокойства и заботы, которую тому никогда не удавалось скрыть, сколько бы он не пытался.       — Ты сам в этом виноват, — пробурчал Майлс на мученические вздохи старшего, присев рядом. — Нужно было быть более внимательным.       — Да, наверное, нужно, — согласно кивнул Борис, устраивая голову на плече Майлса и пальцами ощупывая карманы в поисках портсигара. — Будешь?       — Нет, — Майлс отказался почти тут же, но за огоньком спички и тлеющего кончика сигареты наблюдал заворожено, пока Борис не затянулся. — Только если твою и всего пару раз.       И губы Бориса тронула довольная улыбка, потому что сейчас это именно тот Майлс, к которому он привык, которого знал всю свою сознательную жизнь и который был как открытая книга.       Он ловко и изящно забрал сигарету, сделал короткую затяжку и закашлялся, как делал всегда на именно этот, крепкий, табак. Он был абсолютно таким же, родным и комфортным, и Борис расслабленно выдохнул, прикрывая глаза и удобнее устраиваясь на его плече.       — И где моя благодарность?       — Ты же знаешь, я не благодарю тебя за сигареты, это ты должен говорить спасибо, что благодаря мне ты вдыхаешь чуть меньше никотина, — отмахнулся Майлс, пытаясь устроить подбородок на голове Бориса, но отбросив эту мысль, едва тот болезненно простонал.       — Я не про это, про урок. Я никуда не свалил, я достоин благодарности.       — И аплодисментов, — показушно похлопав, Майлс помолчал несколько минут, но потом все же добавил. — Спасибо.       Борис довольно улыбнулся, едва не замурчав подобно коту, а Майлс упёрся взглядом в свои туфли, испачканные уже в грязи. И старший знал, что, не заговори он сейчас, брат вряд ли поднимет эту тему, оставив её так и лежать свёрнутым клубком. И потому старший Фэйрчайлд тяжко вздохнув, спросил в полушуточном тоне, но не скрывая своего пренебрежения:       — Когда Квинт начал распускать руки?       Борис правда думал, что Майлс запнётся, свернётся, подобно улитке, в свою раковину, или застынет как та гусеница на сером камне, но он лишь повёл плечами. Он сделал это так, словно его это и не касалось вовсе.       — Он всегда таким был, разве нет?       Борис был согласен — Квинт не был скуп на прикосновения, это было как наркотик для него; рука, перекинутая через плечо, хлопки по спине, пальцы на плечах, ладонь на колене. И это было своего рода нормально, они оба привыкли к этому за несколько лет общения, вот только сейчас что-то было не так.       — Когда он начал переступать границы? — Борис старался звучать безразлично, и на деле он не ощущал дикой тревоги, лишь усталость и заботу о брате, потому что видеть его таким, какой он был сейчас, а не другим, напряженным, натянутым словно струна, ему хотелось куда чаще. — Когда это стало напрягать тебя?       Майлс поднял на него взгляд, чуть удивлённый и приправленный волнением, но ещё больше в нём отдавало смирением.       — Настолько заметно?       — Я заметил.       Погрузившись в тишину, нарушать которую у Бориса откровенно не было никаких прав, он просто ждал, считая пульсации в висках, когда головная боль возвращалась.       — Я не знаю, — наконец начал Майлс, отвернувшись в сторону, чтобы Борис ненароком не поднял на него взгляд. — Он просто делает, как делал всегда, но как-то иначе. У меня не получается возразить или отстраниться, потому что он касался так всегда. Просто… я не уверен.       Майлс не был уверен, а Борису было трудно понять. Ему казалось, это так легко — скинуть чужую руку, и ему казалось, что именно Майлсу это будет сделать куда проще, но на деле это оказалось совсем не так. И потому Борис недолго раздумывая, вздохнул и выбрал тот путь, которого придерживался всегда.       — Он трогал твоё колено сегодня, — проговорил старший, ткнув в торчащую из-под шорт коленку брата. — Непозволительно!       Майлс удивлённо выгнул бровь на капризно-комичный тон Бориса, так похожий на манеру, в которой говорит их пожилая экономка, только приправленный какой-то особенной горечью.       — Это только наша с Флорой привилегия — трогать твои коленки, — в довесок к своим словам Борис бесцеремонно опустил обе руки на колени брату, сжал легонько и ловко уклонился от попытки младшего отпихнуть его от себя.       — Ничего уже не болит, я погляжу? — с укором отметил Майлс, но мягко рассмеялся всё равно, безуспешно пытаясь столкнуть тёплые и сухие ладони брата со своих колен, но явно не преуспевая в этом. Вместо победы он нещадно раскраснелся то ли от смеха, пытаясь одновременно удержаться на бревне и отцепить от себя брата, и ненароком стараясь не двинуть ему по и без того ушибленной голове, то ли от смущения, что Борис касался его кожи и горячо пыхтел что-то в ухо, навалившись всем телом.       — Перестань, щекотно же! Боже, я тебя ненавижу, ты невыносим!       Наконец остановившись, Борис усмехнулся, потрепал кудрявую чёлку брата, и вновь привалился к его плечу, по-хозяйски расположив ладонь на его правом колене, уверенный, что Майлс этого даже не заметил.