Недобитые и названные

Спааааать... Сон не помогает, наверное, во мне что-то сломано. Когда надо подниматься, усталость меня давит такая, будто отдых и еда совсем не идут впрок. Еда не плохая, но всё равно нечистая, туда тоже что-то подмешивают. Хотя остальные орки совсем не похожи на осенних мух. Даже хворые, даже Скабс-запаршивевший - все они выше и сильнее меня. Есть не хочется. Если большой Морган не смотрит, я отдаю еду вечно голодным близнецам. Они всё жрут из одной миски - сначала Брысину долю, потом Крысину, а потом подчищают и мою. Близнецы ловкие и здоровые, только разговаривать не умеют. Когда им перепадает мой паёк, Крысь трётся лбом об моё плечо, свистит что-то одобрительное. Однажды Морган засёк, что Брысь и Крысь помогают мне управиться, и надавал им по ушам, хотя и без лютости - для острастки только. С тех пор присматривает, а я кое-как давлюсь, запихивая в себя хлеб, овощи, разваренное мясо. Но в пользу это не идёт - устаю только больше. Большой Морган водил меня в лазарет. Там страшно и едко пахнет не-жизнью, и там всегда бывают ЛЮДИ, но Морган, конечно, ничего не боится. Лазаретчик подёргал меня за уши, посветил фонариком в оба глаза, велел открыть рот и что-то там высматривал, но видать ничего интересного не увидел. Помял мне живот, постучал по груди, назвал дохлым и выдал Моргану жёлтых горошков, велев каждый день выдавать их мне по одному. Ковылял я оттуда так быстро, как только мог, по дороге два раза упал даже. Жёлтая горошина на языке оказалась приятно-кислой, но никакие зелья мне помочь не могут, а людские - и тем более. Морган потом пришёл выгонять меня из душа. - Ну хорош, иди, сам уже весь до обмылка смылился. А меня трясло. Трясло. *** Я пытаюсь продержаться мечтанием о том, как выучусь убивать и однажды вернусь... туда, откуда Кот с Яном меня забрали. Помогает это недолго. Сил не прибавляется. Подниматься по утрам всё труднее, я держусь в строю уже и сам не знаю как. Только не лазарет. Только не туда. *** - Заплошал, - долетает откуда-то сверху голос. - Вон как его морозит. - Не надо в лазарет, - выговариваю я. - Там людями пахнет. Я здесь, я тихонечко... Кто-то приносит мне тёплой кипячёной воды. Кто-то лезет ко мне под одеяло, но я откатываюсь и падаю с лежака. Близнецы водворяют меня на место. - Одеял дайте, - говорит один из ребят постарше. Моргана нет. Горхат Нэннэ. Холодно. Так обидно. Я даже никого не успел как следует убить. Нынче, кажется, никто по-настоящему не ложится спать. *** Ну где ты так долго был. Я звал. Две тысячи дней... Ты пришёл, тёплый, живой и правильный, и от тебя пахнет распахнутой сырой землёй, и звериной шкурой, и человечьей смертью, и я никогда не дышал ничем прекраснее. Я не могу как следует рассмотреть лица, но это неважно, ведь ты пришёл, и я счастлив. Даже жаль, что приходится помирать так скоро. Ты поднимаешь меня на руки, и куда-то несёшь, и все остальные, кажется, тоже с нами. Теперь мы едем. Ты обещаешь мне хорошую земляную колыбельку. Ты поёшь песню, которую я помню, хотя слова немного другие, и произносишь ты их не так, как говорили в моём клане. Ты и есть моя колыбель. Я лежу, спрятанный ото всех лих в живой и тёплой земле, будто спелёнут скоблёной выделанной шкурой. Наконец-то. Теперь ничего не страшно. - В смерть нырнёшь - жизни наберёшься, в утробу вернёшься. Хорошо... *** Когда я просыпаюсь, ты рядом, и я наконец-то могу тебя рассмотреть. Обритые виски и надлобье, косицы, масть - тинная с подпалинами, старые рубцы и совсем свежие ссадины. Я бы умер за тебя. Но мне хочется рядом с тобою жить. Чего бы можно было пожрать? *** Наш клан недобитков встаёт на первую зимовку. За три месяца у меня выпал молочный клык, и ты подарил мне ножик. Торговый свинокол дварфовой работы, потому что хоруншей у нас нет, и некому их сковать. Я всаживаю лезвие в сухую корягу. Раз за разом. У всех наших - людские армейские ножи, а вот этого рукоять ладонями твоими выласкана, старшак, Тисовый Мёд, Штырь-Печень, родитель, ррхи, герой, горхат. "За одного недобитка семерых лютых кладут". "Жилы - в силу, кость - в крепость". "Орку любой бережок- переправа". "Не судит Горхат Нэннэ медведю - шакальей смекалки, а шакалу - медвежьей силы, только орку костлявому того и другого отмеряно". "Был бы зад - найдётся пендаль! Жилы живы - и удар нарастишь..." Удар за ударом, пока не упрячется в хорошие мозоли ладонная мякоть. Я буду верить всему, что ты скажешь, старшак. Маляшью свою силу я уже почти догнал, вот до подлеточьей ещё далеко. Мне только трудно верится в твои забавные побасенки про то, как какой-то глупый орк с человеком снюхался. *** Ты рядом почти всякий раз, когда я вскидываюсь от сонного морока. Конечно. Я же сам к тебе под бок и укладываюсь. Вчера начал едва заметно подаваться в десне второй клык, и ещё я заметил, что подкатывать солпины и рукава мне теперь можно на целый подворот меньше. *** ...Морок, липкий, мертвящий. Знакомый до последнего поганого пятна на матрасе. Как будто морок и есть правда. А всё, от Кота и Яна и до новорастущих клыков - просто сон, и не случалось такого со мной никогда... Кубарем высигнув из кошмара вон, к родному живому запаху земли и кожи, встречаю твой взгляд. Благо на этот раз у меня хоть подштанники остались сухие. Дышать больно и трудно, и противно ноет живот, и я хотел бы вцепиться в тебя, обнять руками и ногами, и выть тебе обо всём, обо всём что не могло, не должно было, не со мной, не происходило, но всё-таки случилось и продолжалось две тысячи дней, и теперь догоняет, и захлёстывает, и кроет мороком - но я не могу. Хотел бы, да не могу. В наших сказках иногда бывает, что какая-нибудь людская колдуниха или ведьмарь насылают заклятье - когда нужно рассказать важное, да не можешь и словечка - язык к гортани пристал. Вот и у меня похоже такое заклятье. Только и могу, что скулить да икать. Прикасаешься - лбом ко лбу, носом к носу. - Я пойду Ёну с Костяшкой сменю на кошачьем посту. Тоже пойдёшь или доспишь лучше? До настоящего мороза ещё далеко. Пёстрая Мяука ластится у старшачьих колен. Журавка и Дурак довольно безразлично меня разглядывают. - Я спросить хотел, - говоришь ты. Горхат Нэннэ, лишь бы не о том. Я хочу рассказать. Я не могу. Ведь если я начну, то обратно уже никак не сделаешь! Сейчас я тебе будто бы был больной, лихорадный, травленный. А теперь поправляюсь. А если я расскажу... и ты спросишь... ты меня спросишь... "Почему не убежал"? - значит, не хотел? "Почему не защищался"? - значит, тебе оно нравилось? "Почему ты никого не убил"? - наш Марр так загрыз одного, который полез было, он сам сказывал - "Почему ты сам не убился"? - добро, запястья перегрызть - не всякий лихости наберётся, но уж из простынки-то петлю связать... Но ты начинаешь о другом вовсе. - Я ведь только недавно ещё старшак. Тринадцать годков в своём клане, да считай ещё недодюжину так мыкался. Ну, что запомнил, то накрепко. Вы все у меня из кланов разных, а у каждого же и обычай свой, и ухватки, и песни, и выговор... другое что, может, и нам сгодилось бы, я так смекаю. Я киваю. Ты продолжаешь так: - Теперь смотри: Магранха совсем маляшкой в "жнецы" забрали, а Маррина считай внятного и не упомнит ничего. А ты вот сколько со своими прокочевал? - Восемь лет. С половиной. Я зимой народился. - Во-осемь и полгодка. Хорошо. Много помнишь чхо? Всё. Я помню всё. И опять киваю. - Расскажи. Чтобы над вами старшачить, мне о разных кланах знать нужно. По говору я смекаю - ты из горных? - Да, мы с самого запада... Медной Орлицы. Зимовали над ручьём Белым... Ты ждёшь, но дальше я просто не знаю, о чём начинать рассказывать. Ты ворошишь веткой в жарких углях. Над кошками пастырничать - время долгое. Ты помогаешь: - Вот и ты сам Чабха-булат, дак имя такое ведь спроста не дают. Я выдыхаю: - Нэннэ молотарничал... - Хорошо клану за славным кузнецом. - Мне говорили, как я народился, так только под кузнечную музыку и засыпал, у нэннэ за спину кожаным чехлишком примотанный! Привык, видно, пока под печёнками сидел. Нэннэ как раз узорную заготовку докончил - тут я и народился. - Прямо у наковальни? - Ага. Вот и назвали сразу - Чабхой... Мы оба улыбаемся. И я рассказываю тебе всё-всё, что только помню, потому что для того, чтобы получился вправдашний булат, нужно много, много времени, и большое мастерство, и заготовки должны ещё вылёживаться по нескольку лет в особой земле, и очень мало было таких кланов, где умели ковать булаты, и нэннэ умел. - У нас только воронкИ делали, - подтверждаешь ты. И я говорю, что Воронком как раз звали моего самого старшего ррхи... *** Когда перед рассветом Большой Морган приходит проверить, всё ли ладно - сам чего услышал или кошка Журавка донесла - а я сижу, вцепившись в тебя, обняв руками и ногами, как будто вот-вот меня оторвут от тебя навсегда, и вою почти без голоса, вою обо всём, что не имело права со мной происходить. В наших сказках заколдованные злыми людьми копали ямку и пели туда всё то, о чём было нельзя. Так я вою в тебя, старшак, Тисовый Мёд, Штырь-Печень, родитель, ррхи, герой, горхат, земляная моя колыбель. - Я их убьюуууу. - дышу взахлёб, через судорогу, но глубоко и вольно, поймав волну твоего глубокого и вольного дыхания. - Убьёшь. - Свинокооолом. - Жилы живы - удар нарастишь. Научу, как сам знаю. Серая суконная куртка, в которую я уткнулся, уже насквозь вымокла. - Я... я... я тебе плечо и полгруди соплями перемазал. Ты мягко передвигаешь меня к сухому плечу.