Недобитые и названные

Наверное, это было лучшее лето из всех, которые я помню, третье лето с нашим разнопёрым кланом. Мы возвращаемся с великих озёр, и я всё не могу перестать радоваться честному костяному ожерелью на широкой груди. Мирка в обнятии фыркает и смеётся А ТЕ ПОГАНЫЕ РУКИ УЖЕ ГНИЮТ, РАСПАДАЮТСЯ, ЩЕРЯТСЯ КОСТЯМИ, И БОЛЬШЕ НИКОГО НЕ СХВАТЯТ И НЕ ИЗОБЬЮТ Дэй прикрывает глаза, когда лижется, мы стукаемся клыками, хохочем А ТЕ ГЛАЗА УЖЕ ЛИЧИНКИ СОЖРАЛИ, ХАХА, НЕБОСЬ КОПОШАТСЯ В ГЛАЗНИЦАХ Ёна зол в драке и в переплясе, а под моими ладонями мурлычет и выгибается А КТО ЭТО ТАМ СВОИМ ЖЕ ТОРЧИЛОМ ПОДАВИЛСЯ ВМЕСТО ГРЁБАНОГО ЯБЛОКА ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК ПОМНИШЬ МЕНЯ *** У меня теперь снова есть малая семья. Только сложилась она смешно: не от вожделенной пары, а от двух людских девчонок, которых я называю своими родными ррхи. Хильда занимала ту же комнату с сиреневой занавеской, что и я когда-то. Матрас был другой, а занавески те же. И Хильду, кажись, не травили зельями, превращающими жилы и мясо в худосочный кисель... Хильде даже не потребовалось ничего объяснять, когда я передал ей свинокол. Хотя ожерёлку она себе начинать не схотела - не в людском это обычае. Маляшку-Руби сестра прятала в чулане и забрала с собой, так что теперь среди Недобитых и Неназванных живут две человечьи людиночки, мои сестрейки, и впервые в жизни я чей-то старший ррхи. Руби живо выбрала нам в родители Моргана, и он уже привык звать обеих дочками. Я рад снова жить семьёй, но ты, старшак, по-прежнему ближе всех сердцу моему на земле. Перешиваю Хильде портки и чиню для неё свою старую куртку, ставшую тесной в плечах. Когда Руби не спится по ночам, я обычно беру её на руки и мы идём обходить лагерь - стережём клан от злых ведьмарей, и я рассказываю все сказки, которые помню. Сперва пытался переводить, но толмачок из меня не очень. Ррхи-мелкая, впрочем, слушает так, как будто многое понимает. Иногда она засыпает, крепко держа в кулачишках мои косицы, и я чувствую себя таким большим, сильным и правильным. Не хуже чем когда мы с тобой, старшак, пришли за моим ожерельем. *** Это, наверное, разъединственная заправка с торговлями на сто вёрст Приграничья. Хильда сманила меня зайти глянуть, что там и как. Я сперва подумал, что отчаянная ррхи затеяла крадьбу, но она показала мне несколько мятых бумажных денег с изображёнными на них унылыми человеческими мордами и какими-то домами. Я даже сомневаюсь, что они настоящие, но с Хильдой не спорю. Обычно сестрейка держится возле Марра и почти всегда обращается к нему. Мне приятно, что она позвала меня. Кроме густых запахов горючки, передержанной в масле жратвы, нагретых тачек и людского присутствия я чую: в этом дурацком месте, как ни странно, тоже живёт орк. Ррхи выбирает пакетики с пахучими сушёными травами и зёрнышками: - И ещё возьмём анисовых! Вот Марр удивится! - Он на радостях волчком закружится, - улыбаюсь я. - Слушай... спроси продавчиху, что это за орк тут работает, а я не буду отсвечивать. *** Хильда выходит из дверей. Кроме приправ, решила развеселиться ещё кульком сладостей и резинкой для жевания (некоторые люди, кажется, таким образом всё-таки борются с урождённой хилостью челюстей). - Орк тут полгода за еду работает. Вроде какой-то увечный. Билли... Мы обходим заправку кругом. Поодаль на низенькой лавке - под круглым знаком с дымящейся сигаретой - сидит орк в грязноватой серо-бурой одёжке, не поделенной на штаны и рубашку. На голове у орка рыжая бейсболка, глаза - в глубокой тени под заломленным длинным козырьком. Орк дымит самокруткой - вроде шиповный лист и тонкая сладость лисохвоста. Он почти не шевелится и не обращает на нас внимания, пока мы не подходим вплотную. (Почему-то я совсем некстати вспоминаю, как мой старшак повстречал на пустыре своего человека, и тот тоже дымил). Орк давит самокрутку об лавку и съедает остаток. Поднимается медленно. Движется так, будто изрядно был переломан, и срослось всё кое-как; одно плечо держит выше другого. Патлы из-под бейсболки, цвета хорошего двухдневного кровоподтёка, скручены махристыми жгутами. Билли кажется старше меня ненамного. Кровь его, верно, из далёкого далека - широко посаженные раскосые глаза, как ведётся среди старых степняцких кланов. Рассматривает меня, чуть склонив голову к плечу. Скалится, показывая оббитые клыки. Уши настороженны, надбровья приподнимаются, и Удар, отменно быстрый - я еле поспеваю увернуться, второй - перехватываю, подсечка - сам не знаю, как мне удаётся остаться на ногах! Не напугалась бы ррхи - беру хватом, как старшак показывал, Билли выворачивается и отступает на шаг, дыша тяжело, будто мы с ним полдня здесь во весь мах тилискались. Хильда вроде и не думает пугаться - хотя кто знает, может быть, просто не успела. - Мой клан сегодня ночует неподалёку, - говорю я. Билли тяжело опускается на лавку - локти на колени, стаскивает свою бейсболку, вытирает лицо. - Кланов не-ет. - Наш - новый. Недобитки. Билли кивает. - Пойдёшь?.. Взять бы его за руку и отвести к своим. Пусть Марр его накормит доброй стряпнёй, от которой враз прибавляется силы. Пусть старшак-горхат посмотрит в его сердце и споёт песню, по которой плачет его память. Пусть Морган поглядит, нельзя ли как-нибудь выправить его лады и стати. А я его вымою чисто-начисто, под своё одеяло спать уложу, а сам сяду рубашку шить. Как у нас в Орлице Медной носили, и чтобы рукава выше локтя красиво в складки собирались... - Не. Я стою дурак дураком, но сестрейка тянет меня прочь. Когда мы отходим на десяток шагов, Билли окликает: - Э, яруха. Я останавливаюсь послушать, что он скажет. - Пляса тебе жаркого, с теми кто сдюжит. Смотри береги своих, боец. *** Я провожаю Хильду-ррхи до лагеря, а сам иду до ближней гривы. Говорю себе так, что недурно было бы выяснить - не растёт ли там чего-нибудь гожего в котёл. Лишним не будет, да и запас тоже дело недурное. Я даже не понимаю, плохо мне или хорошо... Год назад бы ещё я сразу пошёл бы к старшаку. Но теперь я взрослый. И творятся со мною разом большая радость и лихая беда, каких я ещё не знал. *** Возвращаюсь я под первыми звёздами. Чтобы не так бросались в глаза ободранные руки и забившаяся под ногти земля, набираю первоспелой ежовой ягоды. После торговых хильдиных сластей они, конечно, кислящи. Но всё равно - чего же сестреек не побаловать. Мне Воронок тоже вечно чего-нибудь таскал... Я спотыкаюсь и замираю. Ветерок от лагеря несёт в дымных оттенках едва различимое касание лисохвоста и шиповного листа, и ещё, и ещё... Билли сидит у костра в общем круге, и густо дымит новой самокруткой, и угощает всех мелкой сушёной рыбкой из пакета, а у его ног лежит тощий заплечник. Значит передумал Значит передумал Пришёл и останется Одет Билли почище, чем днём, но разве что чуть. И вместо бейсболки на голове подвязан выгоревший жёлтый лоскут. Я почему-то притормаживаю подойти. Взглядываю на старшака - тот доволен; вижу, что сбоку к новому знакомцу подбирается Руби. Билли протягивает ей рыбку, но на угощение она не обращает внимания, и тянет его за волосы. - Ты чьё такое будешь? - спрашивает Билли. - Моя, - гудит Морган, забирая Руби на руки. - Младшая. - Мм, - кивает Билли без удивления. Поднимает глаза на меня: - О. Я сюда по твоёму следу пришёл. Не совсем ещё нюх-то отшибло. *** Я помогаю Билли отжать как следует свежевымытые жгуты волос. Обтираю насухо кожу, смуглявую и золотистую. Билли принимает заботу, молча и просто. Мне так о многом хочется с ним поговорить, но сейчас его молчанка - это просто замечательно. - Небось глядишь и думаешь: "что за конь по нём оттоптался"? - всё же выговаривает он. Я подаю ему кое-какой чистый хорошо разношенный шмот. Надеюсь, всё придётся впору. У меня пока негусто полотна для рубашки, разве что перекроить из кусков рванины старой. - А вот и мимо. Я гляжу и думаю: "сколько много же в нём жизни крепкой, что из такого обмолота выправился"... а захочешь про коня рассказать... - Скорей уж это было стадо козлобасов, - скалится Билли. Хорошо сидеть с ним рядом, и молчать, и слушать, как играется рыба и как ниже по течению река звенит о большой каменный клык. - Билли - это людское прозвище, - наконец говорю я. - А как тебя по-правски звать? Раскосый обнимает меня за плечо, трётся носом в висок. Произносит на ухо: - Булат. А тебя?