Кизиловый щербет

«Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто всё, что было хорошего во мне, всё спряталось, а осталось одно самое гадкое.»

«Анна Каренина», Лев Толстой

Никогда не знаешь, что станет точкой невозврата. Что поделит жизнь на до и после. Нет. Нет. Что ты мне говоришь? Что? … Нет! Что ты вообще мне говоришь? Что ты мне такое говоришь? Ты несешь такую чушь, даже сам не понимаешь, что говоришь мне… Я тебя не слушаю. Посмотри. Я тебя не слышу, прекрати говорить мне это, я все равно не слышу тебя. Я не слышу тебя, шшшш... Всегда думается, что вот после этого точно, как раньше уже не будет, но все продолжается и приходит в норму и оказывается, что это не было той самой точкой. Мы не просыпаемся с мыслью, что с сегодняшнего дня наш мир больше не будет прежним, а если и просыпаемся, день вполне может оказаться самым обычным. Я ненавижу тебя! А бывает лежишь ночью в своей постели и понимаешь, что это «до» уже настолько далеко в прошлом, что ты и не заметил, а сегодняшняя жизнь это одно сплошное «после». Я научилась любить ночи. Ночь — это мое время. Ночью он засыпает, а я могу не отводить взгляд. Ни о чем не думаю по ночам. Чувствую тепло. Не трогай меня! Ненавижу! Ненавижу тебя! Ты заслужил все это… Ты заслужил все, что с тобой происходит. Я плачу. Я плачу пока не заболит голова. Это теплое тело в нескольких сантиметрах от меня находится ближе всего за весь день. Стоит любить ночи за эту вынужденную близость. Слезы ночью такие большие, и горячие, и текут без всяких усилий. Но так болят. Глаза болят. И ком в горле не проглотить. Я слышу, как они падают на подушку, совсем близко к уху. Всё болит. Такие долгожданные — ночные слезы. Не прикасайся… Нет. Это тебя Бог наказал. Это тебя Бог наказал… Это тебя… Нет! Это ты… Пожалуйста… Верни мне его! Пожалуйста… Они не приносят облегчения. Ночью я мечтаю, что он проснется. Я мечтаю. В плохие ночи, после холодных дней, когда во мне почти нет надежды, я думаю о том, что он все же просыпается. Я думаю о том, что он слышит, как я осторожно и медленно выдыхаю через рот, чтобы не выдать ничем свой плачь. Поворачиваюсь на правый бок, лицом к нему, умирая от желания все же чем-то его выдать. «Ты плакала совсем как взрослая, дочка, совсем как взрослая. Хоть бы слово сказала. Дети громко плачут, а из тебя ни звука.» В особенно плохие ночи… В особенное плохие ночи я хочу плакать как ребенок. Не как взрослая. Верни мне его, пожалуйста! Верни мне его… Верни мне его… О Боже, пожалуйста! Тогда бы он точно меня услышал и проснулся. Он бы проснулся. Дамла подносит чашечку кофе ко рту. Не отпивает. Поджимает губы и медленно поворачивается к мужчине за соседним столиком: — Родной, посмотри, тут зона для некурящих написано. Непонятно написано, что ли? У меня глаза от дыма щиплет. — стараюсь не улыбнутся, а она, не придав значения вытянувшемуся лицу мужчины, снова поворачивается ко мне, — Так вы ни разу не поговорили об этом? Два месяца прошло, вы не можете все время молчать. Когда-то придется заговорить. — она хмурится и крутит чашку в руках будто стараясь согреться, хотя кофе скорее теплый уже, чем горячий. Мужчина сигарету все же потушил. — Можем и молчим. — пожимаю плечами, — Может и не придется… — снова ловлю себя на том, что кручу обручальное кольцо. Нервное. Делаю еще один глоток из своей чашки. Дамла была единственной из Карачаев с кем за эти четыре года мы поддерживаем связь. Никто из нас ничего больше не говорит какое-то время. Сосредоточено смотрю на колокольчик над дверью кафе и пытаюсь сосчитать сколько людей вошло пока она не заговорила вновь. Девять. — Это не Божье наказание, Джемре, — вижу, что она заранее знает, что возможно говорить мне это не самая лучшая идея, но запинаясь продолжает то, что я уже слышала, — Ребенок просто умер. — слово «просто» режет слух. Ребенок просто умер. Просто умер. Ребенок просто умер. — Перестал развиваться. — еще один глоток кофе. Ничего не чувствую. Она не знает, о чем говорит. Это одно и то же. — Это одно и то же. Нет.  — Да, ты права, это одно и то же. — еще один глоток. Кофе закончился. Чувствую на языке крупицу кофейной гущи. Снова молчание. — Ты кому-то еще рассказала? Госпожа Сехер… — не даю ей договорить, заранее знаю, что она скажет. — Я не могу говорить об этом с мамой, Дамла, — думаю о том, что скоро окажусь на улице. От прогулки мне… нет, не перестает быть больно. Ни от чего не перестает. Странная реакция тела, — Я столько всего ему наговорила, знала бы ты… — говорю, но не понимаю зачем говорю. — Он тебя поймет… Ты ведь была не в себе, ты потеряла ребенка, чего только не скажешь от горя… — она не знает, о чем говорит. Нет. Нет. Чувствую, как морщится лоб. Будто сам по себе. Как спазм, совсем не могу это контролировать. Поворачиваю голову вправо, но она уже видела. Колокольчик над дверью снова звенит. Уже десять. Молчу. Как я могу сказать? Что я могу сказать? Подношу руку к губам. Не прижимаю, еле касаюсь. По ладони быстро стекают пара слезинок. Проникают сквозь пальцы. Эти капли… Такие быстрые. Даже если бы я попыталась их словить… Я не пытаюсь. — Я… — шепотом, — Знаешь, он просто смотрел на меня. Я сказала… — улыбаюсь, чувствую соль на языке, в носу щекочет и от слез вижу лишь ее силуэт, — … что ребенок умер из-за его грехов, а он просто смотрел на меня, — почти не слышу саму себя, — Он был так рад ему. Он был так счастлив… Он был так счастлив, видела бы ты, — улыбаюсь шире, закрываю глаза поднимая лицо к потолку, и очередная пелена стекает по щекам, — Как Бог мог сделать его таким счастливым и позволить мне сказать это ему? Как это? — смеюсь, — Как все бессмысленно, правда? — открываю глаза и смеяться больше не хочется, — Совсем без смысла. Утро наступает неожиданно. Будто и не было ночи. Будто и не засыпала. Подушка рядом холодная. Уехал. Поворачиваюсь на бок и утыкаюсь носом в эту подушку. Вдыхаю. Через несколько минут я привыкну к этому запаху и уже перестану его чувствовать.

***

Я не собиралась сегодня сюда приходить. Я вообще не собиралась сюда приходить, может в ближайшее время, а может и никогда. Но я тут. Снова. — Проклинаешь нас? — провожу ладонью по могильной плите. Мокрая и холодная. Всю ночь лил дождь. — Смеешься над нами оттуда, да? — глажу витиеватые «Джерен Карачай» и улыбаюсь ей, — Было бы смешно даже, если бы не так грустно… Ты так мечтала быть на моем месте. Больше не мечтаешь, наверное, да? — снова пошел дождь, и я не чувствую уже холод камня. И пальцев не чувствую. Ничего не чувствую. — Слишком много счастья без всякой платы не бывает, я знаю, знаю, — киваю самой себе, желудок сжимается, ищу хоть какое-то светлое чувство, может хоть печаль, но не нахожу ничего, — Потому ты его забрала. Никто не безгрешен в не прожитом грехе, не так ли? — делаю глубокий вздох, — Твой ребенок здоров, кстати, можешь за него не волноваться. Говорят, у него мои глаза. В остальном он копия Дженка и тебя. Об этом никто не говорит, конечно, но все видят, — смеюсь, — Маленькая, идеальная копия вас… — замолкаю на несколько мгновений, даю пальто на мне намокнуть почти насквозь. Дождь спокойный, но капли большие и холодные, — Раз уж ты молчишь, я тебе скажу кое-что… Я смотрю на твоего ребенка каждый день. — серый камень почти чернеет, — А ты на моего смотришь? — как должно быть холодно сейчас под землей, — Я боюсь, ты его там не любишь, — опускаю глаза, — Ты все видишь, я знаю. Как без мамы плохо, — усталость от почти бессонной ночи наконец дает о себе знать, и я чувствую, как тяжелеет все тело, но не двигаюсь, — Я очень стараюсь любить его. Я очень стараюсь. — говорить это вслух еще сложнее чем чувствовать. Как признать грех, который думал никогда не совершишь, — Но ты тоже постарайся. Чувствую себя в каком-то слишком долгом реалистичном сне. Не понимаю, как это могло стать моей реальностью, хоть и помню все события которые к этому привели. Что бы я не делала и как долго не думала, не могу понять, что именно стало для нас той самой точкой невозврата и была ли она вообще. Убираю мокрую руку с надгробного камня. Грязная. Испачкалась. Ухожу с кладбища. Не испачкать бы всё сильнее.