Кизиловый щербет

«И вправе был тебе сказать я без обмана: «Сильнее, чем теперь, я не могу любить». Ведь будущность тогда скрывалась средь тумана, О настоящем лишь я в силах был судить. Мой друг! Любовь — дитя, питаемое нами. Она растет по дням и вырастет с годами.»

«Сонет 115. О, как я лгал когда-то, говоря», Уильям Шекспир

Уже светает. Я не знаю где я. Эти места мне не знакомы, но слышу редкий шум проезжающих машин и это кажется уже чем-то хорошим. Значит шоссе близко. Значит все не так плохо. Мне холодно, и я чувствую, как желудок сводит от голода. Теперь идея уйти из дома посреди ночи не кажется такой уж и удачной. Уже не лес, но и город не выглядит близким, хотя если присмотреться, вдалеке можно разглядеть какое-то двухэтажное здание. Ноги устали, а по мере того как я начинаю приходить в себя, приходит и страх. Вокруг ведь кроме этого здания, которое оказывается чем-то вроде кафе с названием «У дороги», действительно больше ничего нет. — Оригинально… — говорю самой себе, но толкаю большую деревянную дверь, слыша тонкий перезвон колокольчиков. [Музыкальная рекомендация: Chopin Spring Waltz 1 hour] Внутри никого нет. Свободные столики. Оглядываюсь в поисках кого-то кто мог бы взять заказ и даже начинаю сомневаться если кафе уже открыто. На двери должно быть написано, но я не смотрела внимательно. — Добро пожаловать! — слышу откуда-то из другой комнаты скрипучий голос пожилой женщины, но не вижу ее, — Пирог только-только из духовки, — все еще не вижу ее и стою в дверях как вкопанная, когда в зал заходит маленькая седовласая старушка, на удивление резво передвигающаяся между столиками, с тарелкой дымящегося пирога, красиво расставленного ярусами. Помещение наполняется запахом лимонов и зеленого чая, а я невольно сглатываю слюну. — Вы, наверное, меня с кем-то спутали… — качаю головой, озадаченная ее теплым приемом. — Разве? — она улыбается мне тепло, — Разве ты не пришла позавтракать? — киваю, хотя все кажется каким-то сюрреалистичным, — Тогда садись. Смотри как закоченела, губы синие, — она кивает на ближайший столик, — Все как раз готово. Спорить особого желания нет. Старушка кажется довольно милой, а голод слишком сильный. Нащупываю деньги в кармане и благодарю Бога, что по какой-то счастливой случайности они оказались там, когда я совсем не думала о том, чтобы позаботиться о таких мелочах. — Приятного аппетита, дочка, — говорит и принимается протирать приборы, собранные вместе на одном из столиков. Благодарю. Пирог оказывается вкусным. Обжигает, но чувствую, что наконец согреваюсь, и может удастся избежать посуды. — Красиво… — киваю в сторону портрета юноши на противоположной стене. Она не сразу понимает, о чем я говорю, хмурится, но проследив за моим взглядом, тут же тепло улыбается. — Ах… Это… Это мой сын, — она не отводит взгляда от портрета. — Ваш сын рисует? — отпиваю глоток чая. Она меня будто не слышит, продолжая смотреть на портрет. Вмиг чувствую, что не должна была этого спрашивать, и этот портрет является нечто большим чем просто элемент декора. Всё кафе совсем не похоже на то, что принято считать общественным местом. Больше похоже на чей-то дом, теплый и уютный. Домашняя выпечка. Узорные чашки будто из бабушкиного сервиза. На той, что в моих руках можно нащупать еле заметную трещинку. Вздрагиваю от резкого движения справа от меня. С подоконника спрыгнул черный кот, подошел к нам и мяукнув, лениво потерся о мои ноги, будто подтверждая, что я права и место совсем не обычное. То ли это оно так на меня влияло, то ли я слишком устала, но едва ли я могу сейчас думать о том, что происходит дома. Впервые за два года, воскресение — это просто воскресение. В голове такая легкость и кажется в этом кафе никто не способен меня найти, даже мои собственные тревоги. — Нет, — она мягко улыбается, наконец снова посмотрев на меня, — На портрете мой сын, — женщина медленно садится рядом со мной, — Забавно, этот портрет стоит тут двадцать один год… Ты первая кто спросила о нем. Иногда мне кажется, что его вижу только я, — она снова переводит взгляд на портрет. Серые глаза становятся будто еще прозрачнее под бременем воспоминаний. — Простите, мне очень жаль… — она, будто очнувшись ото сна смеется и ее морщинистое лицо приобретает солнечный, теплый вид. Застываю на секунду, поймав себя на том, что улыбаюсь ее смеху. — Ну что ты, дочка, — она касается пальцами моей руки. Теплая и шершавая, — Мой сын не умер, — выдыхаю, — А воспоминания… — она снова задумывается и смех утихает, — Это длинная история, не думаю, что молодой госпоже будет интересно послушать старушку, — она кивает будто самой себе. Снова обвожу взглядом кафе. Свободные столики. Никого нет. Старая обивка на креслах и диване в углу. Фотографии на стенах. Много фотографий. Черно белые. Пожелтевшие. С красным отливом. Цветные. Много разных фотографий в разных рамках. Большие и маленькие. — Нет, мне очень интересно, госпожа, — она смотрит будто не верит, — Я с удовольствием послушаю, — ее плечи расслабляются и на лице снова появляется та же улыбка. — Если вы хотите рассказать. — Подожди, дочка, я тебе покажу, — она поднимается и идет к лестнице, которую я до этого не замечала, — Меня зовут Сенай, — говорит громче, открывая чулан под лестницей и достает какую-то массивную книгу, — Вот… — она кладет книгу на стол и открывает ее. Это оказывается фотоальбомом, в ней такие же черное белые фотографии, — Это все, что у меня есть, остальное потерялось при переезде. — Вы не из Стамбула? — она проводит рукой по одной из фотографий, потом по еще одной, так погладив по очереди всю страницу и лишь потом переводит взгляд на меня. — Нет, я… Я переехала в Стамбул в девяносто восьмом, когда моя старшая дочь вышла тут замуж, — госпожа Сенай листает торопливо альбом, и останавливается на фотографии молодой девушки в круглых очках и с длинными пышными волосами. Черное в белую полоску длинное платье затемняет ее смуглую кожу еще сильнее, придавая ей уставший вид, — Эта фотография была сделана перед ее университетом, через месяц после рождения моей внучки, она тогда еще не окончила учебу. Серхат бы ею гордился… — она снимает очки и кладет их на стол, рядом с остывшим кусочком пирога, смотря как черный кот, к которому я уже привыкла, облизывает лапы. — Это ваш муж? Она молчит несколько секунд. — До чего же странно! — неожиданно удивленно восклицает. — Что вам кажется странным? — непроизвольно хмурюсь. Она задумчиво качает головой. — Кроме меня, у моей матери было еще шестеро детей. Я была второй, а до меня она родила моего брата. Овдовев, она осталась с тремя маленькими детьми на руках и совсем без денег. Она мне рассказывала, как не во что было одевать нас, нечем было кормить… Позже она вышла снова замуж. Отчим нас особо не любил, но мама ему приглянулась, и он терпел ее детей в своем доме. Жили лучше, хотя все еще бедно. Потом мама родила еще четверых, — она делает вздох, — Серхат был беднее меня. Уж этим тогда все измерялось, — она коротко смеется, — Для вас молодых сейчас это звучит непривычно, но у нас так было принято. — Смотри, целый автобус людей! Давай спросим. Тетя, это ваша дочка? Ты дочку нищему хочешь отдать или богатому? Ты скажи. Скажи, давай, но только правду говори! От голода умереть хочешь или хочешь тратить деньги своего богатого мужа? — Да уж… Он был настолько беден, что у него была всего одна пара туфель, порванных, и один костюм. В нем, впрочем, он и женился на мне, — она листает альбом дальше, но ее взгляд не задерживается ни на чем, — Я не хотела за него замуж. Я ему понравилась, а он мне нет. Мама ничего не решала, а отчим хотел избавиться от еще одного голодного рта и ему было все равно, что станет со мной дальше. Я позвала Серхата и сказала ему тайком от всех, что не хочу за него. Он и беден, да и я не люблю его…что за жизнь могла меня ждать? — она поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза, — И он упал передо мной на колени и умолял не сбегать, сказал, что другую уже не найдет. Обещал, что у меня все будет, и дом, и скот, и земля, — ее голос меняется, теперь говорит приглушенно, морщины на лбу становятся заметнее, — Я ему не поверила, но мне стало жалко и я вышла за него, — она снова надевает очки и принимается сосредоточеннее всматриваться в фотографии. — И у вас родилось трое детей? — У нас их было пятеро. Первый сын умер в четыре года, — она пожимает плечами и качает головой, — Никто мне так и не сказал точно, что это было, — уголки ее губ опускаются немного, подчеркивая сильнее морщины вокруг рта. — ничего не могу сказать, — Мне тоже жаль, — она делает паузу, — Но я даже не помню его лица. Я стараюсь вспомнить, но всегда все размыто. Я знаю, что страдала по нему… но не помню этого. Легкость, которую я ощущала, как только она заговорила, куда-то пропала, и я вдруг захотела домой. — Этот портрет, — она показывает на уже знакомый рисунок, — Написан моим мужем за год до того, как, старший сын уехал в Измир. В прошлом году у него родилась четвертая внучка, где-то тут должна быть ее фотография… Прехорошенькая девочка… — Большая у вас семья… — черно белые фотографии смотрели со стен совсем иначе. — Серхат не увидел и половины ее… Он умер, когда моя Эмине поехала учиться. Она единственная из моих детей кто учился в университете. — она задумывается, — Я ему не поверила, а он и вправду тихо мирно все сделал, как и обещал. Нам жилось хорошо, — она останавливается на какой-то странице, — Вот, нашла! — вижу фотографию светловолосой девочки с большими голубыми глазами, — Это наша Айлин, самая маленькая. — Айлин, — оторвав взгляд от снимка УЗИ, с улыбкой смотрю поверх книги с именами на то как он нарезает морковь, кидает в кипящий суп на плите и поворачивается ко мне спиной. Молчит, тщательно перемешивая, будто и не слышал меня, но я ведь знаю, что слушает, — Ну же, Дженк! Это твоя дочь! — смеюсь и кидаю через стол маленький зубчик чеснока, который приземляется ему прямо между лопаток, — Участвуй, или я скажу ей, что из-за тебя она чуть не осталась без имени, — слышу тихий смешок, — Ты думаешь я с тобой шучу? — кладу руку на живот, — Ты слышал, ребенок? Видимо ты так и останешься «ребенок». Уж не обижайся, нам с твоим отцом просто слишком сложно придумать тебе имя. — Может ты зря стараешься, — он поднимает с пола чеснок и садится за стол, беря книгу с именами из моих рук и перелистывая, особо не вчитываясь, — Ты же слышала, что сказал врач. Ребенок отвернулся, и он скажет пол точнее через две недели. Может это мальчик, — откусывает из той самой морковки и медленно прожевывая, спокойно смотрит на меня. — Будет девочка, — прищуриваюсь и забираю из его рук морковку, а он и не делает попыток остановить меня, приподнимает бровь и улыбается одним уголком губ.  — Всегда спрашивал себя где предел твоего упрямства, — с той же ухмылкой, смотря мне в глаза. — И как? — улыбаюсь. — Что-то пока не вижу. — Ну и правильно. Предела нет. Будет Айлин, — довольно киваю самой себе, чувствуя вкус победы, — У тебя кипит, смотри, — показываю на суп, и он встает из-за стола, — И перец там был лишний. — Будет Айлин, если врач скажет, что это девочка, а перец там потому что так было в рецепте и он не лишний, — проговаривает будто читает лекцию ребенку. — Это девочка. Я чувствую и через две недели ты сам это услышишь, — невольно кладу руку на живот. Он смотрит на меня несколько секунд, затем тянется и придерживая мой подбородок, мягко целует губы и снова отстраняется, — Перец лишний, я сто раз готовила этот суп, — снимаю колпачок от ручки, и на секунду задумавшись, пишу большими буквами на обратной стороне снимка. — Так приготовила бы сто первый и ничего лишнего не было бы… — бормочет. — Я все слышу, — смеюсь, но не отвожу взгляда от снимка, а он снова поворачивается ко мне, ставя на стол ароматную тарелку супа. — На то и был расчет, жёнушка, — бросает взгляд на снимок, — Что ты делаешь? — хмурится. — Это для альбома, когда она станет взрослой, я ей покажу какой путь мы проделали, разве не красиво? Смотри, — поднимаю снимок и показываю ему надпись сделанную большими черными буквами. Добро пожаловать, Айлин! — Они живут далеко отсюда, я еще ни разу ее не видела, но внук сказал, что этим летом приедут… Ты чего, дочка? Побледнела вся, — она резко закрывает альбом, а я вздрагиваю от этого звука. — Госпожа Сенай… — пытаюсь дрожащими руками достать деньги из кармана кофты и справившись с этой задачей, встаю из-за стола, — Я… Мне… Спасибо за пирог, было очень вкусно, — обнимаю женщину, которая застыла, ничего не понимая. — С тобой все хорошо? — она проводит рукой по моей спине. — Мне просто нужно домой, — киваю и отстраняюсь. — Ты ведь зайдешь еще? Я не рассказала и половины истории, — в ее глазах появляются смешинки, и я радуюсь, что мой внезапный уход ее не расстроил. — Не знаю. Я случайно в темноте забрела в эти места, не уверена, что вообще смогла бы их найти при свете дня. Придется искать дорогу до дома, надеюсь не заблудиться, — улыбаюсь и она кивает. — Ты не заблудишься, вот увидишь, — она улыбается, — Заходи еще, дочка. Я тебе буду рада.

***

— Дженк? Нам нужно поговорить, — захожу в дом. Тишина. Слишком рано. Каан у Дамлы с Дживаном сегодня. В воскресенье нет работы. В воскресенье Дженк дома. Должен быть дома, — Дженк… — захожу в спальню в надежде застать его там. Никого нет. Желудок сжимается. Светло карамельные простыни смяты, но следов на подушке нет. На них падают лучи солнца оставляя тени деревьев за окном… Теплые. Идеальное воскресное утро в кругу семьи. Было бы… Он ушел. Медленно сажусь на край кровати. Прячу лицо в ладонях и кладу голову на подушку. Она мягкая, пахнет им. Липкий страх сковывает, как и неприятные мурашки на затылке. Я знаю, что нужно сделать, но не могу. Нужно позвонить. Я позвоню, и он скажет, что согласен. Не буду сейчас звонить. Он понял, что я была права. Он подумал и решил, что сделает так как я хочу. Он всегда сделает как я хочу. Закрываю глаза. Забираюсь на кровать с ногами и изо всех сил обнимая подушку, поджимаю колени к животу и сжимаю ткань в ладонях. Я не была права. Пальцы касаются чего-то неожиданно твердого под подушкой. Я хмурюсь и открываю глаза, сжимая холодный серебристый метал в руке. Смотрю на его часы и пытаюсь понять каков шанс, что он не надел их уехав из дома, как делал всегда. Дверь в спальню резко открывается, и я поднимаюсь с кровати как ошпаренная, а Дженк смотрит на меня будто впервые видит. — Где ты была? — спрашивает на выдохе. Он в той же одежде, что и ночью, глаза уставшие, зеленый чуть прозрачнее чем обычно, — Я собирался звонить в полицию, Джемре! Думал… — замолкает ошарашено и чуть покачивается, когда резко обнимаю его за талию, прижимаясь щекой к его ключице, — Что с тобой? — чувствую, как осторожно обнимает в ответ, прижимая к себе. — Ничего… — вдыхаю его запах, сердце успокаивается, — Я встретила старушку в кафе. Она рассказала мне про свою семью, — не знаю зачем это говорю, но он не перебивает и ждет, когда я скажу еще что-нибудь, — Прости меня… Я была не права, — не двигается. Все еще не понимает, что происходит, но поглаживает мои волосы и не отпускает. — Какую старушку? Ты все это время была в кафе? — голос все еще терпеливый, спешки нет. Мы стоим в обнимку посреди комнаты и почти не говорим. Но это не тяжелое молчание. Оно уютное. Он не ушел. Он со мной. В этом пространстве между нами давно не было так… спокойно. Тихо. Как после бури. Я помню, что хотела с ним поговорить, но сейчас мне нравится просто так стоять, в воскресение утром. — Просто старушка в кафе…  — говорю, а он больше ничего не спрашивает, кивает и целует меня в висок, — Вряд ли я еще ее увижу.