Кизиловый щербет

«Моя жизнь больше не принадлежит мне. Я была лишь ёмкостью, пустотой, небытием. Отныне я была матерью.»

«Un heureux événement»

— Постарайтесь вспомнить, когда вы в последний раз испытывали безмятежность. Сквозь открытое окно, в ванную проникают холодные капли. Они бьются о сухие листья деревьев раз за разом. При очередном порыве ветра звук сливается с льющейся горячей водой наполняющейся ванны. Она совсем близко к окну. Вода на воде. Вода в воде. Холодная вода, горячая вода. Горячий пар, холодный ветер. Все слилось в одну сплошную какофонию звуков. Подхожу к комоду и достаю спички. Одна зажигается с тихим, едва слышным треском и темнота в ванной разбавляется желто красным светом. Взгляд невольно задерживается на белом маленьком прямоугольнике с одной, четко прорисованной красной полоской. Не беременна. — Безмятежность — это как… Спокойствие? — Да, именно, спокойствие. Вздрагиваю, когда пламя достигает пальцев. Роняю спичку на пол, и она тут же потухает. Погода снова разбушевалась. В лесу никогда не знаешь точно, когда дождь начинается, когда заканчивается. Деревья умеют создавать иллюзии. Этот кажется не прекращается уже несколько дней. Ноябрь принес мало солнца. Эта осень принесла мало солнца. Еще одна спичка и наконец цель достигнута — свеча зажжена. — О неспособности зачать говорить еще очень рано… да и бессмысленно. Пять месяцев не такой долгий срок, дайте своему телу время. Шаг. Еще один. Пол холодный, а подол ночной рубашки, сырой от влажности, липнет к ногам и щекочет ступни при каждом движении. Приподнимаю его и подхожу к открытому окну. Кожа покрывается мурашками. Закрываю окно и дождь снаружи теперь едва слышим. Зажигаю еще две свечи на подоконнике. В доме тихо. За окном ничего не видно, только свечи и мой силуэт, но всё менее четко. В комнате становится все теплее. Стекло запотевает. У рубашки много пуговиц, дорожка до самого пупка. Маленькие. Пальцы путаются. Легкий материал скользит по груди, к животу и бесшумно падает к ногам. Еще одна волна мурашек. Распускаю волосы. Они падают на спину и щекочут лопатки. Перешагиваю. Вода кажется обжигающей. — Ну и что? — она останавливается и поворачивается ко мне, — Вошла в эту дверь тетей, а вышла матерью и все так просто? — Мама… — не договариваю, нечего сказать. — Одна бумага и дело сделано, — не двигаюсь. Каан у меня на руках любопытно слушает ее, даже не подозревая, о чем идет речь, — А ему ты что скажешь? — кивает на ребенка, — Что ты скажешь, когда он будет спрашивать? — Он ничего не узнает, — качаю головой. — Для него я всегда буду матерью, — чувствую легкий укол вины, но стараюсь не думать об этом. Она хмурится. — Как будто Джерен и не было… — говорит шепотом. Я опускаю голову. — Она и не собиралась быть, мама, — говорю быстро, — Ты же видела ту бумагу. Она сама подписала, — качает головой, — Она продала своего ребенка. Даже будь она жива… Я не сделала ничего плохого, — голос превращается в громкий шепот и срывается под конец предложения, — Что ты хочешь, чтобы я сказала о его матери? Обе молчим несколько минут и смотрим друг на друга. — Дело в нем? — отвожу взгляд, — Сбежала с ним как преступница, никому ничего не сказала… — Он мой муж, — останавливаю ее, но звучит слишком жалобно, совсем не так как хотела. Она тяжело вздыхает и кажется ее плечи опускаются, делая фигуру еще более несчастной и поникшей. — Ты не знаешь, что берешь на себя, Джемре. Ты не знаешь какой это груз. Мы не виделись больше года и заседание суда, на котором собрались обе наши семьи, за исключением, разве что, бабушки, оказалось единственной возможностью взглянуть друг другу в глаза. Вынужденная встреча. Встреча ломающие надежды. Встреча полная разочарований. Встреча, ставшая возможной из-за одного единственного события, благодаря которому все перевернулось на сто восемьдесят градусов. Не будь истории с подменой теста и моего побега, возможно этот ребенок остался бы сыном Джерен и Недима, плачущим на третьем этаже, к которому я бы заходила время от времени, выполняя свои обязанности тети. Это была второстепенная роль, которой сейчас я была бы довольна. Будь Каан сыном Недима, будь я просто его тетей… В очередной раз судьба посмеялась надо мной. То, что приносило когда-то несчастье, превратилось в неосуществимую мечту. То, что когда-то причиняло невыносимую боль, сейчас принесло бы долгожданное облегчение. В тот вечер когда Каан, размазав пюре по своим щекам, громко и четко назвал меня мамой, я вдруг почувствовала во что ввязалась. Он сказал это легко, будто я действительно его мать. До этого дня я никогда не задумывалась кто я и что я делаю в этом доме. Уйти перестало быть вариантом, как только я оказалась в квартире Дженка с чемоданом наполненным детскими вещами. Он не стал бы меня останавливать. Я видела это в его глазах — готовность пройти через все одному. Была не готова я сама. Уйти значит не вернуться. Уйти значит быть просто тетей его ребенка, отпустить навсегда. Отступить. Я не хотела уходить. Я эгоистично хотела остаться. К тому времени как у Каана вырвалось это слово, ни я ни Дженк не упоминали развод. Мысль о жизни после неминуемого разрыва всегда откладывалась на потом. Развод был формальностью, которой нужно было заняться, до которой у него не доходили руки, и которая обязательно бы произошла. Если хорошо подумать, изменило все не то, что Каан назвал меня мамой, а то что, услышав это, я не высказала никаких возражений. Как и Дженк, который удивился, но спорить почему-то не стал. По чьим-то негласным правилам мы оба молчали об этом. Я не хотела уходить, а он не хотел меня отпускать. Никто об этом не говорил. Это была игра вслепую. Только правила стали другие. От мужа и жены нас повысили до родителей. Я сама себя повысила. Развод снова отменялся. Довольными казались все три стороны. Была только одна маленькая деталь которая где-то глубоко внутри не давала мне покоя — я не была на самом деле матерью. Я ничего не знала об этом ребенке. То, что Дженку удавалось с первого или второго раза, я оттачивала неделями. Там, где он не допускал ошибок, я редко понимала как сделать правильно. Этот маленький человек не успокаивался на моих руках только потому что я звалась его матерью и в особенно тяжелые дни я спрашивала себя как бы справилась Джерен. Материнство — это естественно. Материнский инстинкт есть в каждой женщине. В каждой женщине есть определенный ген, который позволяет ей полюбить ребенка. Каждая женщина умеет отличать по плачу, что нужно ее ребенку, умеет его держать. Знает, как кормить и как успокоить. Однажды утром я проснулась с пониманием, что эти законы не работают на мне. Все это оказалось не правдой. Получалось бы у Джерен всё лучше только потому что она вынашивала его девять месяцев? Эти мысли никуда не уходили, хотя все больше казались бессмысленными. Изо дня в день я училась быть ему матерь и это не имело ничего общего с инстинктами. — Никакого груза нет. О чем ты говоришь? — стараюсь улыбнуться пока пальчики Каана цепляются за мои волосы. — У тебя ведь будут дети… — эти слова застают меня врасплох. Делаю глубокий вздох, подавив желание бежать отсюда сломя голову, — Ты можешь обещать этому мальчику, что будешь любить его так же как своих детей? На секунду чуть не вырывается, что детей у нас не будет потому что брак формальность и мой муж меня не любит, но вовремя прикусываю язык. — Все матери любят своих детей одинаково, мама, — получается резче чем я хотела. Она кивает будто самой себе, не смотря в мою сторону и повернувшись, собирается уйти. — Ты куда? — по инерции протягиваю свободную руку в ее сторону в надежде остановить, — Я думала ты останешься со мной на пару недель, поживешь с нами. Ты же давно не видела внука… — Ты зовешь меня в дом человека, который обесчестил мою дочь, Джемре, — ее слова как пощечины, — Ты смотришь в его бесстыжие глаза и хочешь, чтобы и я смотрела, — она морщится, — Ты все забыла и думаешь, что и я забуду, — кажется, я даже не моргаю. Снова переводит взгляд на Каана, — Дай Бог, ему не придется отвечать за грехи отца. Не говорит больше ни слова. Ее фигура отдаляется от меня, но я не в состоянии ее остановить. Ноги приросли к полу. Я не могу сделать и шага в ее сторону. Она все дальше и дальше. Вина за чувства к собственному мужу, разочарование, очередной выбор не в мою пользу. Все смешалось. — Но ведь я тоже твоя дочь! — кричу, зная, что она не повернется. Каан пугается и начинает плакать. Она уже слишком далеко. Вода кажется холодной. Свечи все еще горят, а дождь кажется только усилился. Не спешу открывать глаза. Не знаю, чего жду. Открыть глаза значит выйти из ванны и пойти спать. Не хочу, чтобы наступило завтра. Когда все же решаюсь это сделать, к моему удивлению вижу перед собой Дженка сидящего на полу с закатанными мокрыми рукавами, смотрящего на меня. — Ты вернулся, — в тишине комнаты даже шепот звучит громко. Он, как и я, не двигается, продолжая смотреть, — Ты видел? Не уточняю, что именно он должен был увидеть. Уверена, что тест на тумбочке не мог остаться незамеченным, хоть мне и хотелось стереть его из памяти и притвориться, что я никогда его не делала. С недавних пор незнание нравится мне больше. Кивает, все еще не отводя взгляда от моего лица. — Я снова облажалась, — он качает головой, и я знаю, что скажет дальше. Иллюзия спокойствия, которая обволакивала меня в этой комнате весь вечер, трескается и разлетается на кусочки. — Ты не облажалась, и никто не облажался, — еще раз качает головой. Голос спокойный, бархатный, обволакивает, — Прошло всего ничего, нужно время, ты же знаешь. Я знаю. Он говорит правильные вещи. Он говорит то, что я бы сказала любой женщине на моем месте. В любой день эта рациональность никак бы меня не задела, но именно сегодня я хочу услышать что-то другое. — Почему ты так спокоен? — хмурюсь. — Потому что я уверен, что у нас получится рано или поздно, — он поднимается и достает из того же комода белое махровое полотенце. Снова подходит ко мне. — У нас… — встаю и чувствую неприятный холодок. Он укутывает меня как ребенка в теплое полотенце, — Ты в порядке, это со мной что-то не так, — капли с мокрых волос капают на пол, образовывая лужицы. — Ты тоже в порядке, — он проводит обеими ладонями по моему лицу, — Ты здорова и у нас все получится, — в его голосе ни капли сомнений, — Ты мне веришь? Я не верю. Я ни во что не верю. Кажется, стоит мне поверить и боли будет не избежать, хотя соблазн поддаться так велик, что удержаться почти невозможно. Я чувствую, что тону, а он, со своей непоколебимой верой, теплыми руками и твердым уверенным голосом кажется мне спасательным кругом, за который я спешу ухватиться. Почти засыпая, вцепившись пальцами в его майку и вдыхая его запах, понимаю, что иначе быть не могло. Как маленькая напуганная девочка, зажмурившись, я хватаюсь за него только потому что иначе не могу, потому что иначе не вижу куда идти. — Наверное… Дайте подумать… Нет, безмятежности никогда не было.