Кизиловый щербет

«Какое мучительное ощущение для юного существа — почувствовать себя совершенно одиноким в мире, покинутым на произвол судьбы, терзаться сомнениями — удастся ли ему достичь той гавани, в которую оно направляется, сознавать, что возвращение, по многим причинам, уже невозможно.»

«Джейн Эйр», Шарлотта Бронте

— А плакать обязательно? — Джерен игриво прикрывает голову красной прозрачной тканью и повернувшись к маленькому зеркальцу на стене, прищуривается, — Зачем плакать если счастлива? — сделав очередной пируэт она снова поворачивается к нам. Белый сарафан в цветочек. Пшеничные волосы волнами ниспадают на спину до самой поясницы, а красная ткань, уже сползающая с ее головы, бросается в глаза как кровавое пятно на фоне светлой фигуры. Сегодня ночь хны у соседской дочери, и мы обе пришли вместе с мамой, помочь с приготовлениями. Мне тоже интересно зачем плакать, но спрашивать не буду. Мне уж точно не понадобится. Я никогда не выйду замуж. — Отнеси на место, испачкаешь. Что я тогда госпоже Гюль скажу? — мама не отвлекается от нарезки лука, — Лучше бы пошла принесла виноградных листьев, а то и до вечера не управимся. Сестра закатывает глаза. Откладывает вуаль в сторону и садится за стол, подпирая голову рукой. — А если плакать не хочется? — не унимается. — Праздник же! Мама вздыхает и останавливается на несколько секунд, поправив узорчатый платок на голове. — Как плакать если счастлива? — вырывается и у меня почти против воли. — Как не хотеться, дочка? — обе смотрим на нее во все глаза, — Невеста уезжает навсегда из родительского дома. И вы замуж выйдете обе и уедете от меня. Будете жить без матери, без брата. Как не хотеться плакать? — Элиф будет жить через дорогу, — Джерен смеется, то и дело поглядывая на вуаль, — Уж ей дальних мест не видать, как своих ушей. Слышала приезжали на смотрины из самой Анкары, — мама кидает лук в сковороду. — Но нет, дальше собственного двора глупая женщина ее не пустит. Жалко их, — по всей кухне раздается громкое шипение жарящегося лука. — Это еще что такое, госпожа Джерен? — мамин голос становится резче, — Обсуждать людей в их собственном доме, да еще и в такой день, — бросает грозный взгляд, — Какой стыд! Джерен не унимается. — А вот когда за мной приедут из Анкары, я и секунды сомневаться не буду… — она мечтательно вздыхает. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, — Ну или из Стамбула, — пожимает плечами, — Да, лучше из Стамбула, — сосредоточено кивает, будто принимает судьбоносное решение. — Приедут за тобой, как же… — тихо бормочу, а она прищурившись, показывает мне язык. Собираюсь ответить, но слова остаются на кончике языка, когда мама поворачивает голову и смотрит на нас обеих. — Ты еще ребенок, дочка, — добавляет к луку морковь, — Будут у тебя свои дети и поймешь, как матери трудно родное дитя от себя оторвать. Она моет руки, и садится за стол. Снова вздыхает. Мы молчим. Кроме шипения на сковороде, ничего больше не слышно. — А ты плакала, когда за папу выходила? — Джерен все не угомонится. Мама хмурится. Она мало рассказывает про знакомство с отцом. Каждый раз история обрывается и что-то всегда не сходится. Со временем она почти перестала отвечать, а мы все реже спрашивали. — Я тебя за листьями посылала, — говорит быстро, — И где листья? С такими хозяюшками… — бормочет. — А я замуж не выйду, — говорю, набравшись смелости, — Никуда не уеду, здесь жить останусь. Мама смеется. — Маленькая еще, чтобы знать, — говорит, стоя спиной ко мне, — Вот в следующем году закончишь школу, и мы поговорим об этом. Джерен встает из-за стола и снова берет злосчастную вуаль в руки. — Все девушки выходят замуж, сестра, — резко взмахивает красной тканью и поворачивается к зеркалу. — А вот и не все! Я не выйду, — она на секунду поворачивает голову ко мне будто задумалась. — Ну и оставайся, — пожимает плечами, поглаживая красную ткань, — А я выйду, — снова отворачивается и кивает своему отражению, — Выйду, уеду и больше никогда в этот дом не вернусь. — Джемре? — Пелин мягко касается моих пальцев. Я вздрагиваю. Резко их разжимаю и выпускаю из рук скомканную салфетку. — Ты в порядке? — хмурит брови и смотрит встревоженно, — Ты будто не здесь. — Прости, — официант подходит к нашему столику, убирает мою чашку и пустую тарелку Пелин, — Принесите еще кофе, пожалуйста, — он кивает и уходит, а я снова поворачиваюсь к ней, — Я плохо спала этой ночью, — кивает, кажется верит, — Ты что-то говорила… Она молчит несколько секунд. Оглядывается по сторонам, будто решается и наконец, вздохнув, говорит: — Я … знаю, что первая жена Недима была твоей сестрой, — невольно напрягаюсь и поджимаю губы. По каким-то причинам, мне неприятно, что она упомянула Джерен. Чувство будто меня обокрали, а узнала я об этом только сейчас, когда изменить уже ничего нельзя, — Я сказала, что надеюсь стать тебе сестрой после свадьбы, но сейчас… — она делает паузу, подбирая слова, — Я не хочу вам ее заменять. Приподнимаю бровь. — Нам? Она не замечает моего замешательства и продолжает: — Я знаю, он очень любил ее, — качает головой, смотря вниз, — Потерять жену и ребенка это большая трагедия… Откидываюсь на спинку стула. Пытаюсь уложить в голове то, что услышала. Тем временем официант возвращается с чашкой кофе. — Он говорил с тобой о ней? — спрашиваю осторожно. На эту территорию стало опасно заходить с недавних пор. — Нет, — говорит задумчиво, — Но я вижу, как он смотрит на меня… — И как же? — Будто не на меня, — качает головой, — В такие моменты мне кажется, он никогда не полюбит меня так как любил ее. Я не хочу заменить ее, я просто… Хочу быть ему семьей, — искренность в ее глазах заставляет чувство вины вспыхнуть с новой силой. Чем больше она говорила, тем больше мне становилось ее жаль и тем ощутимей становилось чувство вины. Почти сразу после помолвки раздался звонок от господина Агяха. Сказал, что кроме отца у Пелин никого нет и попросил помочь ей с организацией свадьбы, чтобы девушка не чувствовала себя одинокой в чужом городе. На тот момент нас нельзя было назвать даже знакомыми. Мы виделись всего раз и толком не разговаривали. Затея мне не понравилась, но отказывать господину Агяху я не хотела. Лучше бы я отказала. Так бы мне не пришлось нести этот груз вины за чужой обман. Постепенно становилось ясно, что все, что она знала про Недима, было либо ложью, либо искаженной правдой — Джерен, ребенок, Дженк, инвалидность. Я. Она собиралась выйти замуж за совершенно незнакомого человека. Даже для меня теперь он был незнакомцем. От прежнего Недима, казалось, не осталось ничего. Я чувствовала себя соучастницей преступления, одного большого обмана. Попытка все прояснить обернулась для меня неприятным событием, которое только усилило тревогу. — Что ты ей сказала, м? — дверь моего кабинета громко хлопает и я вздрагиваю. — О чем ты? — Айше рядом смотрит то на меня, то на него. — Можете идти, мы закончим позже, — говорю ей. — Да, Айше, иди! — кричит вслед уже успевшей выйти из кабинета девушки, — Госпожа Джемре слишком занята тем, что лезет куда ее не просят, не так ли, Джемре? — говорит ядовито, широко улыбаясь. От удивления не нахожу, что сказать. — Я ничего не понимаю, — говорю тихо. — Хватит притворяться дурочкой, тебе это никогда не шло, — шипит сквозь зубы. Кажется, что это сон и Недим не может так говорить со мной. — Кто давал тебе право говорить с Пелин о моем прошлом? — снова повышает голос. Набираюсь смелости и встаю из-за рабочего стола. — Я не говорила о твоем прошлом, я говорила о своем, — говорю холодно, — Она спросила, как я познакомилась с мужем, и я сказала, что была твоей медсестрой. Разве сделала плохо? Всего лишь сказала правду, — его глаза бегают по кабинету и время от времени он усмехается, качая головой. — Как познакомилась с мужем, говоришь? — все еще улыбается. Эта улыбка пугает, но не подаю виду. — Ты ведь все время лжешь ей, Недим, — хмурюсь, а он отводит взгляд, — Что она вообще знает про тебя? Лишь то, что писали в газетах? — снова смотрит на меня почти почерневшими глазами, — Я пытаюсь, но не понимаю зачем ты это делаешь. Почему бы не сказать ей правду? Она примет любую если любит тебя… Молчит некоторое время и на мгновение мне кажется, что он пришел в себя. Лишь на мгновение. — Не смей вмешиваться в мою жизнь и говорить с моей невестой о том, что тебя не касается, — говорит спокойно, но от этого спокойствия не легче, даже наоборот, — Заботься лучше о своем муже, как ты и делала всегда, а о ней, и тем более о себе, я сам позабочусь. После того происшествия, нахождение в фонде больше не казалось мне такой уж и заманчивой идеей. Я все чаще стала работать из дома. Несмотря на то, что Недим вел себя как раньше, был вежлив и обходителен, я окончательно перестала ему доверять. Меня больше не интересовали ответы. Я хотела остаться в стороне, ни видеть, ни слышать. Вдобавок ко всему, я никак не могла решить стоит ли говорить обо всем этом Дженку. С одной стороны, после нашего переезда в новый дом, они заключили негласное перемирие. Их отношения превратились из враждебных в нейтральных. Я не хотела рушить этот хрупкий образовавшийся мир. Но с другой стороны, мне не хватало возможности обсудит это с ним. Он наверняка сказал бы, что нужно делать, и мой груз, разделенный на двоих, стал бы меньше.

***

 — Иду! — кричу и спускаюсь быстро по лестнице, на ходу надевая теплый кардиган. Еще один настойчивый стук, и наконец открываю дверь. — Дживан? — встаю как вкопанная в дверном проеме. Не ожидаю его тут увидеть. Дживан редкий гость в особняке. В нашем с Дженком доме он не был еще ни разу. — Сестра, — коротко улыбается уголком рта, — Впустишь меня? Отхожу в сторону, приглашая жестом в дом. Он не двигается, приподнимает брови и внимательно всматривается в гостиную через мое плечо. Невольно осматриваю взглядом всю комнату в поисках того, что могло бы заставить его мешкать. Наконец догадываюсь. — Дженка нет дома, — говорю ровно. Все еще стою у двери и жду, когда он зайдет. На улице холодно. При очередном дуновении ветра, уже чувствуя мурашки на шее, съёживаюсь и пытаюсь сильнее укутаться в кардиган. — Ты заходишь? Он поджимает губы и снова задумчиво осмотревшись, заходит. — Редкое удовольствие — застать тебя без него. Грех не воспользоваться. — говорит тихо, хмурясь. Закрываю входную дверь и скрещиваю руки на груди. Все еще не смотрит на меня. — Пользовался бы чаще, а не убегал бы от этого дома как от чумной заразы, — говорю тихо и ловлю его вопросительный взгляд, — Он много работает. Я тут почти все время одна. — понимаю по его лицу, что не стоило мне этого говорить. — Так он купил дом, чтобы держать тебя взаперти в этой клетке подальше от всех? — усмехается. Я закрываю глаза и вздыхаю. — Купить дом было моей идеей, Дживан, — говорю резко, поджимая губы. Сжимаю челюсть. — И он не держит меня взаперти. У меня есть работа. — Да, я помню, — еще одна усмешка, — Ты работаешь в фонде, — кивает самому себе, — Семейное дело, а? — отводит взгляд, и улыбка тускнеет. Замолкает на несколько секунд, затем снова поднимает глаза на меня, — Я уезжаю завтра. Продолжаю смотреть на него. Не понимаю, что в этой поездке особенного и почему так важно сказать мне об этом. — Надолго? Дживан часто уезжал из Стамбула по работе, но я всегда узнавала об этом от Дамлы. Он никогда не говорил ничего лично. После смерти Джерен и моего побега с Дженком, наши отношения нельзя было назвать хорошими. Они всегда были терпимыми. Он мой выбор не принял. Пять лет назад, в машине скорой помощи, с засохшей на пальцах кровью мужа, я окончательно поняла, что теплых отношений не будет. Перелом трех ребер и безымянного пальца на левой руке говорили об этом достаточно громко. По приезду в больницу пришлось наложить четыре шва. Дженк даже не сопротивлялся. На линии роста волос остался шрам, к которому я все чаще теперь тянусь губами. Попытка зализать раны, которых и без того у него было немало. Неудачная попытка. В такие моменты он застывает как каменное изваяние, и я вижу, что в моей размолвке с семьей он считает виноватым себя. Он не отталкивает. Поддается. Но я знаю, что делает он это ради меня. Ему самому от этого не легче. Сейчас мне кажется ему никогда не становилось легче. Дживан любит повторять, что у Дамлы нет ничего общего с Карачаями, но мы оба знаем, что это не так. Она сестра своего брата. Всегда на его стороне несмотря ни на что. Между ними никогда не было трещин и ничто не могло это изменить, ни Дживан, ни моя мать. — Навсегда, — говорит четко и ясно. Сначала мне кажется, что я неправильно поняла. — Как навсегда? — хмурюсь, — Куда? — Домой, — смотрит вниз, — В Антакью. В воздухе повисает молчание. Эта информация не укладывается в голове и из всех мыслей выдаю только: — Дамла ни за что не поедет в Антакью, — говорю с улыбкой, качая головой. Он никак не реагирует на мои слова. Все еще смотрит вниз. — Дживан? Наконец поднимает голову. — Кончилось, Джемре, — говорит ровным голосом, — Я уезжаю один.

***

Дамла так и не ответила в тот день ни на один мой звонок и оставалось только догадываться, что на самом деле между ними произошло. На следующий день мой брат уехал, и почему-то я почувствовала себя осиротевшей, совсем одной в этом городе. Хоть и не рядом, но он все время был близко. Теперь и его нет. Теперь я точно тут одна. Опора под ногами пошатнулась, как в эпицентре стихийного бедствия, только-только набирающего обороты. Я не знаю с чем это связано. Ощущение, что пути назад больше нет, стало осязаемым. Каждый сделал свой выбор. Не знаю, чем это кончится. Чувствую только, что мне некуда бежать. Некуда спрятаться. Теперь это и есть моя жизнь.