Кизиловый щербет

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.»

«Анна Каренина», Лев Толстой

День пасмурный и холодный, но нет ни дождя, ни снега. Всю неделю не было, но всё уже успело замерзнуть. Темно красные бутоны бросаются в глаза на фоне серой могильной плиты, серой травы, серого неба, и земли. Тоже серой. Делаю глубокий вздох и чувствую, как морозный декабрьский воздух заполняет легкие. Оставляю розы на могиле и, так и не проронив ни слова, оглядываю территорию кладбища. Через несколько метров пожилой мужчина смахивает сухие листья с чей-то могилы. Он меня не видит. Или не хочет видеть. Сюда приходят не для того, чтобы смотреть на живых. Мужчина достаточно далеко, чтобы не услышать, что я скажу. — У твоего сына сегодня день рождения, — говорю быстро и чувствую себя глупо разговаривая с могилой, хотя уже делала это раньше и наверное сделаю еще. Вокруг уже темно. Все тело будто онемело. Не помню, как заснула, но кажется я спала целую вечность. Инстинктивно сжимаю простынь рядом со мной и… Чего-то не хватает, но не могу вспомнить чего. — Он в моей комнате, — слышу тихий голос, но всё еще не могу разглядеть ничего в темноте. Медленно поднимаю голову с подушки, и замечаю неподвижную фигуру в кресле, в метре от кровати. — Когда ты вернулся? В комнате тихо. Не слышно даже нашего дыхания. Если бы не еле уловимое движение в темноте, я бы подумала, что мне померещилось и я говорю сама с собой. — Пару часов назад. Казалось, сейчас он должен сказать что-то еще, или встать и уйти, или… Что угодно. Но он молчит и продолжает сидеть в том же кресле. — Это моя комната, — говорю шепотом. — Это мой дом, — еще одно движение рукой, и я узнаю этот жест. Нет, он не звучит пьяным. Только уставшим. Все еще никаких попыток уйти. — И как долго ты там сидишь? — Пару часов, — таким же ровным тоном. — С тех пор как вернулся? — теперь мне правда кажется, что я все еще не проснулась. — С тех пор как вернулся, — снова то движение, отпивает из стакана. — Это немного странно, — я все еще в кровати, а в комнате все еще темно. — Да… Немного странно, — соглашается со вздохом, и я могу различить в темноте кивок. Никаких попыток продолжить разговор, только короткие ответы на короткие вопросы. С тех пор как мы уехали из Стамбула, прошло около месяца. Жизнь тут была необычной. Все происходило быстро, и никто из нас не успевал это даже обдумать — новый город, новый дом, новый маленький человек, новые мотивы, непонятные даже нам самим и новые мы. Особенно новые мы. — Знаешь, о чем я думаю, Джемре? — я знала, что этот момент обязательно настанет. Момент серьезного разговора. Это был тот самый тон. У Дженка я его никогда не слышала, но сразу узнала. Я ничего не отвечаю, нет смысла. Или я просто боюсь того, что скажу, стоит мне открыть рот. — Я бы спросил тебя, что ты тут делаешь, со мной и моим сыном, но мне кажется, ты и сама не имеешь понятия, — делает небольшую паузу, — Не так ли? — снова пауза. Он ждет от меня ответа, и я киваю, — Думаю, самое время рассказать мне. Я не вижу его лица, но у меня есть чувство, что он меня видит. — Что рассказать? — Мы тут уже месяц, дом еще не обрушен на меня, и ты даже… Поразительно, но не накричала ни разу, — слышу в его голосе усмешку, — В чем секрет? — Я знаю свою сестру, — говорю коротко. — Ты и раньше ее знала. Что изменилось? Обнимаю себя за колени. Глаза понемногу привыкают к темноте. — Ты знал, что она мечтала о тебе задолго до Стамбула? — он не отвечает, — Читала о тебе новости, мечтала выйти за тебя замуж, чуть ли не вырезала твои фотографии из газет… — И что? — Я нашла кое-что, когда мы с мамой разбирали ее вещи, — он ждет, — Календарь в котором она сердечками отмечала каждый раз, когда приходила к тебе, — мне кажется это удивит его, но он ничего не говорит, — Она не случайно забеременела, — все еще никакой реакции, — Она планировала это, чтобы выйти за тебя замуж. — И что? — Это не твоя вина. Неожиданно слышу в темноте его смех. Хмурюсь. — Это то как ты оправдываешь меня? — не понимаю, что не так, — Забудь об этом, — встает с кресла и собирается выйти из комнаты, — Тебе лучше вернуться домой. Наверняка твоя семья переживает. Ты теряешь тут время. — Я не оправдываю, я просто не считаю тебя виноватым. Он останавливается рядом с дверью, совсем близко к кровати, но не смотрит на меня. — Она была ребенком, Джемре, упрямым и одиноким. Я должен был увидеть в ней ребенка, злого, но… ребенка, — впервые слышу, чтобы он говорил так о ней, и вообще говорил о ней, — Она наделала глупостей. Если бы я не думал только о себе, она бы их не сделала, — вижу как опускает голову. — Это не твоя… — Это моя вина! — вздрагиваю, — Такова правда. Тебе это не нравится, и ты почему-то всё время хочешь меня оправдать, но от этого ничего не меняется. — он снова говорит спокойно, — Тебе правда лучше вернуться домой, — почти вышел из комнаты. — Я не хочу возвращаться, — говорю быстро. Стоит так секунд тридцать, будто принимая решение. — Тогда тебе лучше перестать строить иллюзии о том какой я невинный. Это не правда, — закрывает за собой дверь. Еще раз оглядываюсь, но тот мужчина всё еще не обращает внимание на меня. Чувствую, что должна бы еще что-нибудь сказать, что ничего не приходит в голову и я решаю уйти. Отпускаю взгляд на свои руки и замечаю, что шипы поцарапали кирпичного цвета кожаные перчатки. Я и не заметила. Все еще всматриваюсь в собственные ладони, затем резко сжимаю их в кулаки. На пальцы падают несколько мелких снежинок, и я поднимаю голову к серому небу. Надо же… Зима и вправду пришла. В машине тепло. Пахнет кожей и духами Дженка. — Как прошло? — он сжимает пальцами руль, но не поворачивается ко мне. — Как обычно, — пристегиваю ремень, — Нам нужно заехать в пекарню по дороге в особняк, — откидываюсь на спинку сидения и закрываю глаза, чувствуя, как машина плавно трогается. — Я сам заеду, — у него сосредоточенный тон и я могу с уверенностью сказать, что мыслями он давно уже на работе. — Не понимаю почему нельзя было устроить встречу не в день рождения… — Не я придумываю правила. Есть работа и она должна быть выполнена, — у него спокойный голос, и мне не очень хочется спорить. — Мы вернемся до того, как придется разрезать торт. Каан и не заметит. — Ему десять, он взрослый. И замечает больше чем ты думаешь, — меня клонит в сон, я не чувствую никакого энтузиазма по поводу предстоящего праздника, — Почему мы не можем отметить его день рождения у нас дома? Это место навевает на меня тоску, — качаю головой. — На тебя навевает тоску не место, а люди и именно поэтому никто из них не переступит порог нашего дома. Это ведь было твоим условием, помнишь? — чувствую его взгляд на себе, — Я не хочу, чтобы они ходили по моим коридорам, спали в моих комнатах, мылись моим мылом и ели из моих тарелок. Несколько минут мы едем в тишине. До особняка еще несколько минут, и я чувствую, что не готова. Не сегодня. — Не ходи, — говорю шепотом. — Сегодня они обойдутся и без тебя… — качаю головой. Мы останавливаемся перед домом, но никто не торопится выходить. Я знаю, что веду себя как ребенок, но сегодня тяжелый день, — Не сегодня, пожалуйста… Почти слышу, как он нервно сглатывает и мне становится жаль, что давлю на него. — Они всегда обойдутся без меня, — говорит тихо, — Они может и рады обойтись без меня, — открываю дверцу. — Три часа. Я буду тут, — киваю, — Эй… — поворачиваю к нему голову и неожиданно почувствовав губы на своих губах, инстинктивно подаюсь вперед и обнимаю за шею. Но он так же быстро отстраняется, — Обещаю. — еще раз киваю и выхожу из машины. Смотрю несколько минут ему вслед, затем укутавшись сильнее в пальто, поворачиваюсь к особняку, из которого уже торопливо выходит Нуртен. Сегодняшний день кажется мрачнее чем обычное пятнадцатое декабря. Сегодня особенно сильно кажется, что из-за угла выйдет Джерен, и в могиле, которую я навещала сегодня утром, не окажется никого. От этих мыслей у меня по спине пробегают мурашки. — Добро пожаловать, госпожа Джемре, — женщина суетится вокруг меня и протягивает руки, когда я снимаю пальто и перчатки, — Слава Богу вы пришли… — она забирает мое пальто, все еще что-то бормоча. — Что случилось? Где мой сын? — в нос бьет запах вина, который кажется повсюду, — И что это за запах? — морщусь. — Он с госпожой Шениз на кухне, они пекут торт в честь дня рождения маленького господина, — она говорит торопливо, будто боится, что ее вот-вот прервут. — Госпожа Шениз печет торт? — усмехаюсь, но Нуртен не успевает ответить. — Хватит, отдай мне это! — слышу голос Дамлы из гостиной, — Пожалуйста, Пелин… — звучит отчаянно, почти на грани плача. — Что тут происходит? Обе поворачиваются на звук моего голоса. — Они с господином Недимом поссорились утром, перед тем как он уехал на работу. С тех пор вот так, — указывает на Пелин. — А вот и она! — салютирует бокалом вина и выпивает его, а я замечаю в другой ее руке бутылку, — Выпьем за здоровье твоего племянника! Ой, то есть сына… — Что ты несешь? — забираю у нее бокал и бутылку и ставлю на стол, — Ребенок в доме. А если бы он услышал? Вставай, тебе нужно проспаться, — помогаю ей встать, а она и не сопротивляется. — Не волнуйся за него, — хихикает, — Он еще не такое повидает. У него должен быть уже иммунитет. Все вы Карачаи ненормальные, — мы почти дошли до комнаты. — Прости, Джемре, — Дамла идет за нами, — Она ни в какую не хотела идти со мной. — Да, п-прости ее, Джемре, — она что-то еще бормочет, но я не очень-то слышу. — Иди, я сама тут справлюсь, — говорю Дамле когда мы заходим в комнату Недима. Это был совсем не первый раз, когда, приехав в особняк, я заставала такую картину. Через несколько месяцев после свадьбы, Недим рассказал Пелин правду. Видимо даже больше чем следовало. Кажется, его совсем не волновала ее реакция, уйдет она или останется. А еще через несколько месяцев Пелин начала утешать себя по вечерам бокалом «Шардоне». Потом один бокал стал двумя. Потом превратился в бутылку. Когда она напивалась, начинала говорить всё подряд и всем подряд. Не умеющая врать трезвой, пьяной она становилась почти неконтролируемой. Всё было плохо. Иногда я спрашивала себя зачем он на ней женился. Это было похоже на вид садизма. Это и был садизм. — Джемре, — она почти заснула, но видимо не до конца. — Да? — сажусь на край кровати. — Мы бы могли стать сестрами… Или хотя бы подругами, — закрывает глаза. Я улыбаюсь, — Если бы мой муж не был в тебя влюблен.

***

— Ты посчитал свечи, Каан? Их должно быть десять, — он рядом со мной с нетерпением чуть ли не подпрыгивает, когда я достаю торт из коробки, — Тот, который вы с бабушкой приготовили мы возьмем домой и съедим втроем, — он восторженно кивает, — А с тем, что привез папа мы поделимся со всеми, да? — Джемре, — в дверях кухни стоит Дженк. Позже, вспоминая об этом, я удивлюсь почему у меня не было никакого предчувствия. Когда нет предчувствия хуже всего. Это отнимает возможность радоваться обычным счастливым моментам. Отнимает возможность расслабиться, и не ждать в любой момент удара. — Что? — он протягивает мне мой телефон. — Ты оставила на столе. Твой брат звонил, не переставая и я взял трубку, — всё еще протягивает телефон, — Тебе лучше поговорить. Каан, иди к дедушке, он кое-что приготовил для тебя. — Нет, Дживан ведь наверняка звонил, чтобы поздравить его… — начинаю. — Дружок, иди, тебя заждались. Он улыбается пока мальчик не выходит из комнаты. — Что случилось? — вот оно, это чувство, которое должно было прийти в самом начале, но которого всё не было. — Поговори с братом, — беру телефон. Его пальцы задерживаются на моей руке чуть дольше, поглаживая, будто утешая, — Это насчет твоей мамы. Когда подношу телефон к уху, я уже знаю, что услышу. Я знаю, что услышу, но всё равно оказываюсь не готовой.