Вчерашний апокалипсис

      В лаборатории центрального управления Четвёртого Рейха как обычно было уныло и одиноко. Это место со времён своего создания никогда не вмещало более трёх посетителей. Его хозяин был никому не нужен лишь до определённого момента, никому до него не было никакого дела. По краям помещения всё так же поблескивали тусклые аварийные лампы, стол был похоронен под горами различных документов и бумаг, и создавалось такое ощущение, словно их хозяину было попросту безразлично наличие этого хаоса и беспорядка.       — Как ты думаешь, мне удастся найти нужные пропорции для того, чтобы изобрести правильную формулу средства продления жизни? — задал вопрос сам себе доктор Штадт сидя напротив своего отражения в зеркале и снимая маску с респиратором.       Ответа, само собой, не последовало, и, заместо этого, в железных стенах каморки гения раздалось металлическое эхо бессмертного произведения Бетховена, игравшее с виниловой пластинки. Здесь никого не было и не могло быть. По письменному приказу министра Шваффе какие-либо контакты с иными людьми были строго-настрого запрещены и карались самым жестоким образом: ученого можно было лишить пайка и поместить в подземелье канцелярии на срок от суток до недели.       Если можно было бы хоть как-то, в общих чертах описать жизнь несчастного пленника, то отлично подошли бы такие слова, как «страх» и «угнетение». При том, что его жизнь принадлежала не министру внутренних дел и обороны, а государству на правах имущества, доктор Штадт полностью доверял и боялся, а следовательно — был в полной власти генерала. Иной жизни и отношения к себе он просто не знал и находился не в состоянии даже представить, что может быть как-то по-другому.       Единственное из чего можно было иметь представление о том, что есть такие взаимоотношения как любовь, честность, гуманность и взаимопонимание, Эрик Штадт узнавал со слов тех, кого он допрашивал и из книг. Иных источников у Эрика просто не было. В книгах он читал описания любовных взаимоотношений мужчины и женщины и дальнейшее их развитие до так называемого «свободного союза мужчины и женщины», в некоторых книгах «брак» а в некоторых «сожительство», результатом которых было рождение детей.       Профессор, сколько помнил себя, всего единственный раз видел ребёнка — в рекламе выращивания людей. Эту рекламу он довольно часто наблюдал из окна академии во времена, когда шли лекции и семинары. Но, с обострением кризисных процессов в Вене, реклама была прекращена; её убрали как то, на что не стоит затрачивать ценную электроэнергию. Женщин на улицах тоже не было видно. Ни в кино, ни в очередях, ни на остановках общественного транспорта. Ходили слухи, что женщины живут отдельно от мужчин в закрытых районах и их могут позволить при себе держать исключительно высокопоставленные политики, банкиры, бизнесмены и чиновники. По Рейху ходила поговорка, что иметь женщину рядом это непозволительная роскошь для верного солдата Четвёртого Рейха.       Так же, как и всех в своём окружении, Эрик тоже себя считал верным солдатом империи и был верен тому идеалу, что отдать свою жизнь за Рейх — есть высшее благо. Это он старался всячески доказывать действиями; в первую очередь руководству, а потом и самому себе. Четвёртый Рейх, или, как он ещё назывался, Чёрный Интернационал, или просто Империя, был воистину великой мужской державой, и каждый его гражданин являлся его верным солдатом и защитником, а жизнь в окопе принималась каждым за достоинство. По крайней мере так декларировалось по радио, которое вещало на каждом углу; из которого, не скрывая радость и счастья, говорили выразительным немецким языком с прусским акцентом дикторы, как на очередном фронте атака врага на дальних рубежах захлебнулась, а верные бойцы Империи отправились с почестями на перегруппировку в царство Вальхаллы.       И всё бы было в жизни профессора ничего, если бы не то, что он до конца не мог понять, почему если его страна так хороша и велика, то у неё в руководстве стоят маньяки, подобные министру Шваффе? По какой причине что-то внутри Эрика так и подначивает доктора к тому, что он обязан вспомнить своё прошлое? Он должен понять самого себя и то, кем он был в те незапамятные времена, о которых не осталось практически никаких письменных источников, а всё, что осталось было написано через два года после окончания Третьей мировой войны.       Эрик снова устало вздохнул, сбросил с себя экзокостюм, как змея сбрасывает шкуру по весне. Затем посмотрел в сторону двери, чтобы убедиться, что она заперта, и погрузился в кислотную ванну для дезактивации химического отравления, которое медленно пожирало его тело.