Вчерашний апокалипсис

      Штадт продолжал стоять, не двигаясь, на протяжении ещё пяти минут. Он не мог до конца поверить, что находится в здании опорного пункта добровольцев у руин ротонды собора Святого Вита. Кругом безостановочно продолжали греметь бомбёжки, обстрелы, издалека Штадт услышал приближение бомбардировщиков, из-за чего устремился в подвал вместе с другими добровольцами. Зайдя самым последним в подземный тоннель, Эрик запер за собой дверь и пошел по коридору в направлении лифта, ведущего на нижние уровни. В этот момент к нему подбежал какой-то знакомый без маски; с виду боец, чьего имени док не мог вспомнить. Он был коренастого телосложения и на лицо тоже надет противогаз. Видя его перед собой, профессор понял, что его будут бить, но ничего не смог предпринять, так как в этот момент доброволец приблизился к нему с упрёком: «Какого черта ты не остался нас прикрывать?!», и затем ударил увесистым кулаком Штадта прям в лицо. От удара и острой боли Эрик согнулся и схватился за лицо обеими руками.       Через мгновение боль ушла, и взрывы вновь стали слышны. Солдат Штадт ощутил под ногами какие-то кирпичи и остатки прочего стройматериала. Оглянувшись вокруг себя, он обнаружил, что находится в ещё одном до боли знакомом месте — разваленная застава, на втором этаже которой была огневая точка: с неё свисали тела имперских добровольцев, оторванные части тел, на стенах были капли крови. Весь интерьер здания очень напоминал предыдущий Пражский, с той лишь разницей, что из окна заставы виднелась вся Венская панорама, и вокруг нее развивались флаги республиканской Австрии. В этот час Штадт обратился к отражению в зеркале. На нём, как и прежде, была серая одежда добровольца, противогаз, солдатский пикельхельм на голове. Захотелось во всю закричать, профессор ощутил непреодолимый ужас, в уме всплыл эпизод, принесший ему адские и бесконечные боль и муки, сопоставимые с предсмертными. Только теперь учёный понял, что не чувствует того, что его преследовало все послевоенные годы. То самое прошлое, принесшее столько мук и страданий, оказалось для него гнетущим настоящим. Потому что он помнил, к чему это в данный момент может привести. Всё, что было им пережито, приходится переживать заново — осознание этого парализовало его волю.       Эрик продолжил бы проводить дальнейшие попытки осознания, что с ним происходит после принятия злополучного препарата, но в это время в окно влетела щелочная граната, которая упала за полметра от него…       Взрыв… Штадт сильно стиснул веки и снова ощутил невыносимую боль во всём теле, но в этот миг он очутился в кресле своей лаборатории. Он взглянул на часы: семь часов тридцать одна минута. У профессора начало возникать всё больше вопросов, чем ответов. Прошла всего-навсего одна минута, но ему показалось, что прошло не менее часа в его прошлом. В том прошлом, котором, как ему казалось, было реальным. А было ли оно вообще?

***

      В конце этого же дня профессор стоял в очереди к ведомственному рейхспсихологу, сотруднику канцелярии, который держал на учёте весь личный состав, принадлежащий Рейху на праве собственности. Поскольку доктор Штадт был на особом счету у генерала фон Шваффе, то от рейхспсихолога требовали особого внимания к личности учёного. Доктор Курт курировал не одного такого пациента как Штадт, но именно Штадт всем своим видом давал понять, что бесполезно пытаться проникнуть в его мысли, понять его мотивацию, привычки и всё то, необходимое для описания общей характеристики главного ума Рейха. Этот факт сам по себе раздражал весь отдел рейхспсихологов, но его старались терпеть настолько, насколько это возможно было. Он являлся человеком сложного характера и требовал к себе особого подхода, настолько особенного, который не могла себе позволить имперская канцелярия, выплачивая своим сотрудникам сущие копейки. Поэтому большинство встреч заканчивались попросту ничем или громким скандалом. Суров и упрям был этот гений своего непростого времени, когда на чашу весов, наряду с человеческой жизнью, нередко ставился литр пресной воды. И со Штадтом должны были считаться и считались всё это время.       Наконец, время подошло, и спустя три часа ученый вошел в кабинет к рейхспсихологу Курту после того, как из него в слезах вышел сын какого-то министра из Рейхсканцелярии; по одежде было видно, что имеющий звание не меньше полковника.       — Садись, ганс, — нагло сказал нервный психолог, который в этот момент сам испытывал необходимость в психологической помощи.       — Здравствуйте, мой дорогой Курт, — язвительно поприветствовал коллегу ученый. — Вы ещё не уволились? Всё ещё развлекаетесь со своими подопытными?       — Это пациенты! — воскликнул рейхспсихолог, затем бросил на стол пачку тестов с карандашом. — Нате вам, уважаемый фон Штадт, и заполняйте ответы на все шестьсот вопросов. Снова Вы у меня, снова мне жалуется ваше руководство, которое говорит, что Вы ничего не делаете.       — Это они ничего не делают, раз каждый месяц Ганц фон Шваффе засылает меня именно к Вам на приём, в надежде, что меня, наконец-то, определят в одну из ваших дурок для промывки мозгов. Я готов поспорить, что буквально завтра он выпросит все эти тесты, чтобы складывать из них самолётики. Это опять же потому, что он ничего не делает, кроме как мне угрожает, — сказав это, доктор взял в руку карандаш и принялся машинально выбирать нужные варианты ответов.       — Ну, возможно Вы себя как-то не так ведёте, дорогой коллега?       — Вы даже ручку не удосужились для меня достать… — буркнул Штадт. — Может мне вообще ничего не писать? Хотя нет, лучше напишу. А то вам не заплатят ещё, — Эрик продолжил царапать на листках варианты ответов в опросниках.       — Осмелюсь предположить, что Вы не с одним мной себя так ведёте, дорогой мой друг, — доктор Курт достал сигарету из серебряного портсигара с вензелем Рейха и принялся курить. — Позволите? Вы же все равно ничего не унюхаете через свою маску.       — Делайте, что хотите. Я не папа, чтобы Вам всё запрещать.       — И всё же, ганс, вернёмся к причине вашего визита...       — Можно я допишу эти проклятые тесты, которые скоро начнут мне сниться, и уйду отсюда? Мы же с вами оба прекрасно знаем, почему я здесь — это всё пустое сотрясание воздуха. Или вы думаете, что в стенах Венской академии меня ничему этому не учили? Я не помню своего прошлого и своего имени до химической бомбёжки, но вы настойчиво стараетесь проникнуть мне в душу своими топорными методами... Это так не работает, я вам уже сто раз говорил. Вы или не учитесь на своих ошибках или дискредитируете своим формализмом весь Рейх! — Штадт завершил переписывание ответов и бросил кипу бумаг на стол оппоненту. — Я пошел.       — Вы не хотите рассказать мне хоть что-то, ганс? Я же могу вывести рапорт о принудительном лечении, и на этот раз Вас точно отправят в застенки моей лечебницы. Это будет стоить Вам как минимум двух недель ожиданий, пока не опомнится администрация и Вас не прикажут вернуть обратно.       — Хорошо! Черт с Вами и с Вашим начальником. Передайте Шваффе, что пока он не признает своей ошибки, я не буду продолжать работы. Я работаю как проклятый уже третий месяц! И мне это надоело до глубины души. Может, отдохну неделю в Вашей конторе, — Эрик развернулся к двери и решил было уходить.       — Дорогой коллега, не сердитесь, пожалуйста. Я хочу сказать, что даже если Вам понадобится помощь независимо от службы, я буду готов принять Вас в любое время дня и ночи. Конечно, это моя работа и я так же, как Вы, радею за то, чтобы наш Рейх расцвёл, как в прежние времена. Но, что-то мне подсказывает, что Вы очень истощены, и с Вами может случиться что-то нехорошее.       Док обернулся к Курту и обратился с более спокойным голосом:       — Спасибо, коллега. Наверное, я зря на Вас накричал. Прошу простить за мою вспыльчивость.