Вчерашний апокалипсис

      Зорге присел рядом с Павловым; на голую кушетку с ободранной подушкой.       — Подождите… Давайте всё по-порядку. Я не совсем понял, что Вы только что сказали, — Конрад схватился за голову, внезапно разболевшуюся от усталости. Затем он снова поднял взгляд на Павлова. — Я Вас слушаю. Не обращайте внимания.       — Я сказал, что на самом деле доктор Эрик Штадт, если и правда это записи его руки, стоял на пороге грандиозного научного открытия. Вот, посмотрите, — Павлов раскрыл копии мемуаров перед разведчиком, — к примеру вот этот отрывок… Если я, конечно, правильно перевёл, — он указал на небольшую книжечку русско-немецкого словаря, лежащую на подушке. — Так, если я не ошибся, здесь указано следующее: «Такого-то числа я проводил тесты над крысами у себя в лаборатории… Через несколько дней опытные образцы у меня кончились и, поскольку деспотичный Шваффе приказал мне ускорить исследования, у меня не оставалось иного выхода, кроме как прибегнуть к опытам над собой. Хотя, глядя на результаты опытов над крысами, я и понимал, что скорее всего уже не жилец. Впервые я ввёл 2,5 миллилитра сыворотки внутривенно. Симптоматика: резкая сильная головная боль, головокружение, недомогание, двоится в глазах. После принятия этого препарата я словно очутился в другой реальности, в своём прошлом, в Вене, в 2018 году, в тот момент, когда мою заставу накрыло щелочными гранатами…». Так, дальше он пишет: «От боеприпасов в том месте, я ощутил примерно такую же боль, что ощущал в прошлом, в тот роковой день. Эта боль гораздо ощутимей той, что я чувствую сегодня, после длительной череды реабилитаций и принятия обезболивающих…».       — Ну, так что? Спятил, наверное… Бывает со всеми. Особенно с гениями его калибра.       — Это не всё. Здесь он пишет, что совершал ещё несколько таких прыжков при помощи этого средства. И один из таких прыжков как раз кончился тем, что он пересёк линию своей, как он выражается, «временной ветки». Как-то неразборчиво слово написано… — Павлов указал собеседнику на строку. — Это же «vorübergehend», правильно?       — Да. Тут так и написано: «временная», доктор. Хорошо… Что говорят физические законы по тому, что написал Ваш коллега?       — Что говорят? Да ничего особенного. Эйнштейн доказал теорией относительности эффект замедления времени. Его вполне можно деформировать известными науке способами. Что касается того, что описал автор в своих мемуарах — всё можно трактовать, как фигуру речи. Но, данное словосочетание так часто употребляется во всей второй части этой книги, что у меня складывается стойкое ощущение, словно он знает, о чём пишет. Есть ещё несколько физических теорий, так называемый «принцип суперпозиции» для веществ волновой природы, скажем условно для солнечных и световых лучей, но не только для них. Было документально доказано о возможности фотонов перебывать в двух местах одновременно, что наталкивает на предположение о многомерности нашего мира. Возможно, вместе с нами, на какой-нибудь иной электромагнитной волне проживают такие же Конрад Зорге и Иван Павлов. Это всё время было теорией, не имеющей отношения к практике. До войны ваши учёные копья ломали на ней во время прогона элементарных частиц на своём адронном коллайдере, пытаясь доказать недоказуемое.       — Существовало ли у Вас в стране что-нибудь подобное, доктор?       — Не припомню такого, если честно. Насколько мне известно, у нас в Союзе были попытки сделать что-то подобное. Создавались целые научные институты закрытого типа, но, к сожалению, я в то время был всего-навсего молодой студент-первокурсник, который в физике мало что мог понять… — разговор начал уходить в иное русло, и Павлов вернулся к записям Штадта. — Ещё тут есть выписанные сложные химические формулы с комментариями, но увы — это специализированные термины и мне они непонятны. Курс химии я проходил лет сорок назад. Основные азы безусловно могу понять — я же физик, как-никак, но мне нужен словарь и доступ к библиотеке.       — Как вы считаете, доктор, если визуально посмотреть на эти формулы, есть ли в них что-то, о чём пишет Штадт?       — Ну, как бы да. Он здесь пишет, что стремился именно к регенерации повреждённых тканевых структур. Это же мёртвое тело человека. Вот, что он хотел сделать. Я могу различить минимум одну химическую структуру, отвечающую за белок регенерации, при чём она чем-то усилена. Сложно понять эту приписку рукой Штадта. Мне нужен словарь химических терминов или подыщите более компетентного в этом вопросе.       — Хорошо, что ещё интересного он пишет?       — Он утверждает, что после перехода или прыжка — называйте это как угодно — некоторое время он ещё ошущал недомогание и головные боли. Здесь есть упоминание, о том, что у него произошла, как он выразился, «накладка воспоминаний» или же «фантомные воспоминания». Скорее всего, это пытался сопротивляться Штадт из нашей временной ветви. По крайней мере, я так думаю, что он сопротивлялся: сознание носителя пыталось отвергнуть вторгнувшегося Эрика Штадта из его собственной мировой линии.       — Хорошо. Что с ним стало потом? Он записал?       — Увы, герр Зорге, но здесь он расписал только принципы работы этого, так называемого, «перемещения». Вдобавок, он указал, что для того, чтобы удержать своё сознание в теле, он прибегнул с операции и подкожно вшил сеть Фарадея…       — Что это ещё за сеть?       — Это сеть для экранирования аппаратуры или чего-либо ещё от внешних электромагнитных полей. Она буквально выступила как клетка, из которой нельзя выбраться и в которую нельзя проникнуть. Видимо, его сознание источает какое-то особенное электромагнитное поле. Но, это лишь моё предположение. Чтобы убедиться в полезности хоть чего-то, что он здесь описал, нужна не только аппаратура, но и череда экспериментов.       — Даже так? — Удивился полицейский. — Давате тогда так: Вам удобно лежать здесь на этих брёвнах?       — Нет. Кажется, ещё чуть-чуть и заработаю ревматизм…       — Хорошо. Я похлопочу, чтобы Вас обеспечили хорошей постелью. Дальше, — Зорге протянул доктору чистый лист. — Пересмотрите эти копии очень хорошо и тщательно, и, пожалуйста, составьте полный список всех химических веществ и аппаратуры, необходимых для проведения этих опытов. У нас с Вами не так уж и много времени. Сегодня будет Ваш любимый фильм. Только ведите себя тихо: не кричите и не пищите. Может, ещё что-то с кормёжкой наладим, но, будьте добры, если мы с вами сотрудничаем, то всё исполняем чётко, быстро и наверняка. Надо дать хоть какой-то результат до ближайшей пятницы. Меня отправят на фронт убивать Ваших, если мы с Вами ничего не выясним.       Павлов кивнул головой, подав знак Зорге, что его понял. В тот же миг он снова начал бегло просматривать страницы воспоминаний коллеги и быстро переписывать всё необходимое.       — О словаре я не забуду. Сейчас главное Вам проникнуться текстом и понять, что в нём основное, а что есть второстепенное. Попробуем подойти к нашей неразгаданной загадке с этой стороны…       Спустя двадцать минут список был составлен и предоставлен разведчику.       — Спасибо, доктор. Что-то ещё?       — Да, меня беспокоит последняя страница его мемуаров. Возможно, это какая-то ошибка, а может и нет, но здесь изображена копия какого-то конверта с печатью. На ней неразборчиво вписаны адресаты.       — Что ещё за копия? Про копию Вы мне ничего не говорили.       — Да это так, мелочь, — Павлов развернул копии и достал самый нижний лист. На нём была изображена блеклая ксерокопия конверта, на котором единственное, что можно было различить — это печать с изображением зодиакального знака Водолей.       — Что это может быть, доктор?       — Наверное, какое-то важное тайное послание…       — Определённо да. Но, чем может являться этот значок на печати?       — Я, конечно, не знаток, но сдаётся мне, что это знак зодиака Водолей.       — Да? И? Что он может означать?       — Не знаю. До войны в газетах и сети выпускали гороскопы с описаниями знаков зодиака… Их всего двенадцать и Водолей один из них. Каждому знаку зодиака присущ конкретный временной отрезок нахождения на небосводе и он считается покровителем человека, родившегося под этим знаком.       — И при чём здесь Водолей?       — Вы меня спрашиваете? Может, Штадту писала любовница, которая опечатывает так свои послания…       — Да, только вот одна загвоздка… У нас в рейхе женщины женятся исключительно на членах императорского двора и к ним приближенным. Знаете ли, кризис и их в стране очень мало.       — Тем хуже, герр Зорге. Ещё пять лет окопной войны с нашими войсками и потом придётся вашим отступать с такой демографической политикой.       — Что поделаешь, если женщины достаются только красивым и богатым? На моей памяти, бывший внук императора имел целых четыре наложницы. В результате его такой жизни, одна из них его и отравила.       — И что с ней сделали потом?       — Расстреляли. Всех четверых. По законам военного времени. Наш великий кайзер, Георг Фридрих, принял закон о коллективной семейной ответственности, тем самым укрепив институт семьи и многоженства в нашем Великом рейхе. Не говорю даже о том, что повысилась статистика по количеству разводов между парами. Женщины стали бояться, что их небогатые мужья станут или искать несколько любовниц или будут распоряжаться ими, как захотят. Согласно закону, ответственность возложена исключительно на слабую половину.       — Какой порядочный Ваш этот Георг. Я уверен, что он примерный семьянин.       — Да… Одиннадцать наследников за десять полувоенных лет, — Зорге вздохнул, поняв что разговор его сильно утомил и резко встал, как только ощутил, что его начинает клонит ко сну.       — Вы уже закончили, Павлов?       — Так точно. Вот, пожалуйста. Весь список.       — …И передайте мне, пожалуйста, вот этот лист с конвертом… Будет интересно поглядеть на любовниц Штадта, — то-ли с сомнением, то-ли с ехидством, криво усмехнулся Зорге.       Лист был передан и собеседники пожали друг другу руки. В этот час камера Павлова открылась и в неё вошел тот самый толстенький охранник, который оставил дверь приоткрытой и внёс в неё стул. На нём располагался старенький телевизор с плёночным видеомагнитофоном. Конрад дождался, пока его подопечному включат фильм, после чего охрана вывела его из сектора и он поднялся на первый этаж, к начальнику тюрьмы, дабы исполнить обещанное. Коротко переговорив, он отправился исполнять служебный долг.       Весь этот день Павлов проплакал. Он смотрел любимый фильм и просил охрану включать его снова, до самого вечера. Но, настал ли он, доктор так и не понял: он уснул обессиленный, не дождавшись и ужина.