Удержи моё сердце

Что ж ты вдруг поник тоскливо, Будто чуя смерть? Одиноко плещет ива В голубую твердь. Вечер ближе. Солнце ниже. В облаках — огни. Паренек, сверни — сверни же, Паренек, сверни! Андрей Белый

      Прогнал Ромку из кабинета и запер дверь и в конференц-зал. Вероятно, он обидел этим Киру, но он не мог и не хотел её видеть сейчас. Сначала разговор с отцом. Потом он поговорит и с Кирой. Но не сейчас. Ему бы найти силы для разговора с отцом… Где-то же у него должен быть резерв.       Но на самом деле Андрею хотелось просто исчезнуть, хотя бы на время. Залечь где-нибудь в тишине и безвестности… «Дел наделал, и в кусты?» — ехидно прокаркал внутренний голос, удивительно напоминавший в этот момент Воропаева, и Андрей поморщился. Пожалуй, он поспешил, когда обещал сам себе больше не появляться на пороге квартиры Пушкарёвых. Чтобы ввести отца в курс дела по делам «НикаМоды», нужна помощь Зорькина, но ни его телефона, ни адреса у Жданова, естественно, нет. Придётся ехать. Позвонил в дверь, и так же, как и вчера, дверь ему открыла Елена Александровна. Только с направленным на него пистолетом в руке. Странно, но он почему-то не испугался. Не потому, что не верил в то, что мама Кати сможет смело нажать на курок, просто ничего не дёрнулось при виде оружия. — Елена Александровна, пожалуйста, не делайте глупостей. Толку от моей смерти вам не будет никакого, а в тюрьму из-за меня идти — оно вам надо? Да и смерть — слишком лёгкое наказание, не согласны? — Хорошо у вас язык подвешен, Андрей Палыч, складно говорите. Да вот только просила я вас сюда не приходить. А вы? Что ещё вам нужно от Кати? Вам мало? Добить хотите? — голос Пушкарёвой дрогнул. — Я к Николаю пришёл, — тихо сказал Андрей. — К Николаю Зорькину. Сегодня прилетает мой отец, и ему нужна отчётность по «НикаМоде». А номера телефона Николая у меня нет. Я сейчас дам вам свою визитку и уйду. Передайте её, пожалуйста, Коле, — он сунул картонный квадратик женщине в свободную руку. — А теперь прощайте. И простите меня, если сможете. Хотя… о чём это я? Конечно, не сможете. Повернулся к Елене Александровне спиной и услышал, как захлопнулась дверь. Ноги подкосились, и он, ссутулившись, тяжело упёрся в перила и присел на ступенях. Сорвал с лица очки и уткнулся лбом в колени. Столько ненависти в глазах. Столько ненависти… «Жданов, у тебя действительно талант. Талант к разрушению. Ты рушишь все, к чему прикасаешься». «Такое счастье, такое счастье быть рядом с тобой. Знать, что ты меня никогда не обманешь, не предашь». Когда Катя говорила эти слова, чувствовал себя подонком, хоть и надеялся в глубине души, что всё как-то утрясётся, что она никогда не узнает, иначе… Нет, не нужно об этом думать сейчас. Ещё нужно встретить отца и как-то настроиться на разговор. Хотя… как тут настроишься, когда надо сказать папе, что всё, что он так долго строил, его сын развалил всего за полгода. Катю он уже потерял. Теперь потеряет и отца. На лестнице послышались чьи-то шаги. Он поднялся. Прямо на него шёл щупленький паренёк. Андрей посторонился, пропуская парня, но тот остановился на ступеньке ниже Жданова и смерил того презрительным взглядом. — Андрей Палыч Жданов, если я не ошибаюсь? — Не ошибаетесь, — кивнул Жданов. — С кем имею честь?.. — Николай Зорькин. Друг Кати. «Так вот ты какой, цветочек аленькой…» — успел подумать Андрей, прежде чем согнулся от удара в солнечное сплетение. Мог бы и успеть отбить, да не захотел. Хоть кому-то легче станет, пусть и не ему. — Это тебе, Жданов, за Катю. За ту Катю, которой больше нет, ты понял? Он, вероятно, ослышался. Такого просто не может быть. Не. Может. Быть. — Что?.. Вопрос в пустоту. Зорькин, казалось растворился в воздухе. Опрокинул на лопатки — и исчез. Джин, приносящий плохие вести. Боже, что за бред приходит в голову… Где-то хлопнула дверь, и послышался звонкий детский смех вперемешку с собачьим лаем. «Кати больше нет». Под судорожно сжавшимися пальцами треснули очки. Значит, Елена Александровна солгала ему вчера? Или случилось что-то еще? Господи… Вывалился из подъезда, цепляясь рукой за стены и оставляя за собой кровавые следы. Во дворе столкнулся с каким-то парнем. — О, здорОво, — парень махнул рукой стоящей неподалёку компании друзей и пристально уставился на Андрея, — Мужик, с тобой все в порядке? Эй, Витёк, тут, кажется, Катькин хахаль загибается… — Спокойно, — отмахнулся Жданов. — Нормально все. — Ты бы руку обработал что ли, — посоветовал Витёк, — а то заражение пойдёт. Андрей вытер ладонь о пальто и сел в машину. Кажется, он собирался куда-то… Завел мотор и оглянулся — попрощаться. Вряд ли он найдёт в себе силы вернуться сюда. — Блин, что за фигня творится, не пойму. — Витёк проводил глазами отьезжающий автомобиль. — То Катьку на скорой увозят в бессознанке, то этот её… как полоумный. — А ты чё, Витёк, влюбился что ли? — заржал Генка. — О Пушкаревой волнуешься? — Сдурел? — Витька покрутил пальцем у виска и достал пачку сигарет. — Катька, конечно, такая… без слез не взглянешь. Но и копыта отбросить я ей не желаю. Ее прикольно подкалывать, она не обидчивая. Не то что Светка, — он потер переносицу. — Чуть что, так сразу кулаками размахивает. Ненормальная. — Огонь-баба, — со знанием дела кивнул Генка, припомнив недавний Светкин «подарок» — фонарь под глазом.       «Катя, Катя, Катя… Кать, это же не правда, да? Ты не могла умереть. Кто угодно, только не ты. Кать… я же без тебя… я тебя…» Из-за пелены перед глазами ничего не видно. Куда он едет, зачем? Резко свернул к обочине, остановился и вышел из машины. «Где наша мышка-норушка? — Умерла». Знал бы… Сел обратно в машину. Погладил спинку пассажирского кресла. Показалось, что Катя, как раньше, сидит рядом. Смотрит на него глазами-звездами. И молчит. Словно хочет, чтобы он вспомнил о чем-то… А он и так все помнит. Теперь уже не забудет никогда. «У меня никогда не было такого дня рождения…» Призрак Кати на пассажирском сиденье отвернулся от него и растворился в воздухе. «Прости, пап, но я не смогу тебя встретить. И в «Зималетто» вернуться не смогу. Я уже больше ничего не смогу. Без Кати все потеряло смысл. Понимаешь?» Нет, о таком он бы никогда не заговорил с отцом. Не тот уровень доверия. Мама бы его поняла. Пожалела бы. Только жалости он не заслужил. Сам-то Катю не пожалел, додавил, выжал все, что мог. Единственное утешение — Кате теперь не больно. А ему больно. Болит и болит в груди так, что не продохнуть. И легче не становится. Откинул голову назад и подумал, что было бы так хорошо тоже уйти, как Катя… — Эй, парень, — кто-то постучал в стекло, — с тобой все в порядке? Хотел кивнуть, но не смог. Боль в груди нарастала. Перед глазами запрыгали чёрные пятна. И почему-то стало страшно.