Удержи моё сердце

Та гора была — миры! Бог за мир взымает дорого! Горе началось с горы. Та гора была над городом. Марина Цветаева

      Как удачно подловил её на остановке Малиновский. Вернее, удачно для него. Кате не то что не хотелось с ним ехать, даже видеть его не могла — всё не удавалось забыть слова этой жуткой инструкции. Да, пришлось работать с ним в одной компании, но видеть Романа только на собраниях — терпимо. А тут… ехать на соседнем сиденье, выслушивая его трогательные, явно отрепетированные речи — это уж слишком. Малиновский говорил какую-то чушь. Больное сердце? У Андрея? Да не может такого быть. Не. Может. Быть. У кого угодно может, а у Андрея — нет? Вспомнился его какой-то больной взгляд на том Совете… И весь он был какой-то разобранный, но она списала это на страх потери компании. Плюс — Павел Олегович узнал о залоге и, конечно же, не мог не устроить сыну головомойку за развал его «детища». Чего Андрей всегда и боялся. Да нет, врёт Малиновский. По-другому и быть не может. «Любите ли вы его?» Смешно. Малиновский говорит с ней… о любви? Да что он сам знает о ней? Как он смеет…? Не смогла сдержаться, расплакалась. Если бы ей в этот момент дали пистолет в руки, наверное, не дрогнув нажала бы на курок. Или нет? Несмотря на то, что Роман явно придумал какую-то новую игру и пытался убедить Катю, что Андрей не такой подонок, каким был в её глазах, он выглядел… жалко. Расстроился, что роль не удалась? Сунул ей в руки какой-то листок, мол, «последний аргумент». Катя хмыкнула. Развернула. Закрыла глаза. Открыла — ничего не изменилось. Андрей подарил акции отцу. Зачем? Или доверенность липовая? Бросила короткий взгляд на Романа, но он был сосредоточен исключительно на дороге, словно и забыл, что она сидит рядом. Или сделал вид, что забыл — стратегия такая… Ну и пусть. Всё равно Катя не верит ни ему, ни Жданову, что бы он там ни напридумывал вдвоём с другом. Не верит. И тогда, месяц назад, тоже не верила, хотя на мгновение стало его жаль — лишился мечты. Но одёрнула себя: он ради своей мечты растоптал не только её собственные мечты, но и её саму. Шла в «Зималетто» и мысленно просчитывала варианты. Как поведёт себя Андрей, что скажет? Не думала, что он так быстро согласится на должность помощника, но его согласие было для неё удобным. Пусть помучается на её месте, а уж работой она его постарается нагрузить. И грузила делами… пока не смогла признаться себе, что уже не может закрывать глаза на то, что того Андрея, которого она помнила, как будто больше нет. Осталась лишь бледная копия. Пыталась убедить себя, что глаза её обманывают, но… что-то внутри говорило: «Посмотри на его тень. Нравится?» Не нравилось. Быть может, потеря президентского кресла так на него повлияла? Спасибо Юлиане, познакомила Катю с Мишей. Он отвлекал её от Андрея. На короткое время… Как только заходила в дверь президентского кабинета, Миша словно бы растворялся в памяти. Оставалась только работа. И мысли… и… Весь месяц, словно прогулка по раскалённым углям. Днём — ледяная стена, вечером — мысли о том, что он выглядит всё хуже и хуже с каждым днём. Словно медленно садится батарейка. Так хотелось спросить: «Что с тобой, Андрей?» Но не могла. Слова просто застревали в горле. Смотрела на него, а видела инструкцию. И внутри все снова смерзалось в противный болючий ком. А сквозь лед выглядывало злорадство: пусть помучается, как мучилась она… Нет, так тоже нельзя. Нельзя! Попыталась большую часть дел взять на себя, но ощущала, что и сама теперь с трудом справляется с таким грузом дел. Оказывается, не только Катя умела поддерживать Андрея в трудные моменты — раньше она и сама подпитывалась от него энергией, видя, как он даже в самые тяжёлые времена стоит на обеих ногах и, улыбаясь, освещает все вокруг. Стала хуже спать. Снился какой-то бред: словно кто-то очень важный для неё потерялся в занесённом снегом городе, а она ищет и всё не может его (или её?) найти. Как-то возвращаясь с обеда, повернулась к лифтам и увидела выплывающее из раскрывшихся дверей облако подсолнухов. Как загипнотизированная, смотрела на цветы, ошеломлённо осознавая, что это — для неё. Кто мог…? Подошёл Жданов, поинтересовался, кто прислал такой букет — отвернулась. Теплота сияния солнечных цветов подёрнулась морозной коркой. Потом были и другие букеты, но этот — первый — запомнился больше всех. Словно капля солнца, прорвавшаяся в зимнюю стужу. Жаль, ненадолго.       Открыла глаза — вернулась в настоящее. Смотрела на надвигающуюся на неё башню «Зималетто» с непонятными чувствами. Ненавидела компанию из-за того, что сделал Андрей, и всё же… любила её, наверное, с не меньшей силой, чем Жданов. Потому, быть может, и вздохнула тогда с облегчением, когда Андрей согласился на её условие — не пришлось терять отвоёванных позиций, роняя достоинство ради работающих в «Зималетто» людей. Достоинство… единственное, что на тот момент у неё оставалось. И желание сделать больно, отомстить — Жданову. Дверь в кабинет была полуоткрыта. Вероятно, Андрей уже пришёл. Глубоко вздохнула и толкнула дверь. Солнце било в окно, тщетно борясь с непроходимой преградой — жалюзи. Дверь в каморку — настежь. Никого. Что ж, возможно, Жданов стоит где-то в пробке. Одиноко лежащий на столешнице конверт привлёк её внимание. Поперёк конверта знакомым почерком — «Кате». Внутри — плотно исписанный листок и… заявление об уходе. Это что, шутка такая? Что тогда на втором листке — извинения?

«Катюша.

Прости что обращаюсь к тебе так, но это последний раз, честно. Просто хотелось тебя так назвать. Как раньше… Жаль, что как раньше, больше никогда не будет. Я честно пытался помочь тебе вытащить компанию, но я так больше не могу. Находиться почти ежедневно рядом с тобой и не иметь права сказать даже ласковое слово, не то что прикоснуться — это больно. Знаю, я заслужил. Ты меня ненавидишь и имеешь на это полное право. Прости, что оставляю фирму на тебя, такую хрупкую, но я верю, что ты справишься. За этот месяц я понял, что и помощник из меня так себе. Да и президент был слабенький: ты почти в одиночку тащила на себе всю фирму. Я слабак, Кать. По-хорошему, я должен остаться и помочь тебе довести дело до конца, но я не могу. Я же вижу, как тебе неприятно находиться рядом со мной. Ты строишь свою жизнь, а я мешаюсь. Мелькаю перед тобой напоминанием о прошлом, как огородное пугало. Прости меня, Кать, за всё. Если сможешь, конечно. Можешь и не прощать. Раскаяние, как я уже понял, бессмысленно. А прощение, Кать? Оно имеет хоть какой-то смысл? Тот, кто прощает, облегчает душу от черноты. Только не освобождает от вины. Прости, что пишу тебе всё это, и ты вынуждена читать… Хотя, может, ты порвала это письмо. Что ж, туда ему и дорога. Просто я не нашёл в себе сил попрощаться с тобой наяву. В письме — легче. Скорее всего после моего отъезда Ромка захочет с тобой поговорить. Ты его не слушай, Кать. Я, конечно, от расстройства наговорил ему всякого, но на самом деле так не думал. Правда. Скажи ему об этом, пусть не волнуется. Все у меня будет хорошо. И у тебя непременно всё будет хорошо.

Будь счастлива, Кать. Прощай».

Нет, он не мог вот это написать. Не мог. Вероятно, это Малиновский ему надиктовал, а теперь ждёт, как она отреагирует. Ведь это же бред. Не мог Жданов бросить «Зималетто». Значит, и письмо липовое, и доверенность. Отбросила листок в сторону. Руки тряслись, пока она пыталась попасть по клавишам телефона. Нервы ни к чёрту — совсем расшатались за этот месяц. Пусть Малиновский придёт и объяснит, что за игру они затеяли на этот раз.