Удержи моё сердце

В окне луна — тебя так долго рядом нет… Скажи, что я — твоё тепло, твой солнечный свет! Полюс моего притяжения — Ты, и только ты, без сомнения! В разных городах, в разном времени. Чем дальше ты, тем ближе — ты только мой! Ты, и только ты, без сомнения, — Полюс моего притяжения! Спрячь мою любовь от затмения. На разных полюсах — мы под одной звездой. Тина Кароль

      Она открывает глаза. Серое, всё серое. И тишина. Садится. И только сейчас замечает, что её куда-то несут… в гробу. Люди — чёрные безлицые фигуры — идут и идут, почти сливаясь с чернотой кривых ломаных линий деревьев вокруг. Тишину разрывает едва слышный шёпот: «Катя…» и врезается в людей, деревья, серость неба… и возвращается к ней неровно скачущим эхом. Голос… ей знаком. — Где ты? — кричит она, озираясь вокруг, а эхо перевирает: — Ты! Ты! Ты! Она пытается выбраться из пут покрывала, но тщетно — ноги не слушаются. Вдруг из ниоткуда появляется рука и вытягивает её из гроба. Провалившись босыми ступнями в снег, она вскрикивает и поднимает глаза на своего спасителя. — Андрей? Она открывает глаза. С тех пор, как очнулась после аварии, Катя не может забыть этот сон. Он снился ей всего однажды — в тот день, когда она пришла в себя в карете «скорой помощи». Как ей потом сказали, на Кутузовском была массовая авария, и ей ещё повезло: легко отделалась. А она так и не смогла вспомнить, куда она ехала и зачем. Уже потом врач ей сказал про кратковременную частичную амнезию, мол, потихоньку память восстановится, и всё будет хорошо. Мама плакала, а отец… вёл себя как-то странно, словно ждал чего-то постоянно и не мог дождаться. Хотя, может, ей показалось? Когда только пришла в себя, всё думала, что надо позвонить Андрею, предупредить, но не вышло: его номер не отвечал. Почему-то было страшно. Словно она никогда больше не услышит его голос. Пришлось звонить Малиновскому и удивляться потом, что он как будто за неё испугался, раз приехал практически сразу после звонка. Попыталась выведать хоть что-то об Андрее, но Роман так ничего ей и не сказал, кроме того, что Андрей уехал в командировку, и якобы он, Роман, боится его побеспокоить известием об аварии. Наверное, так было правильно, но Катя так хотела, чтобы именно сейчас Андрей был рядом, что порой думала, что Малиновский ей врёт про командировку. Быть может, Андрей сейчас у Киры, и… Нет, не нужно об этом думать. Больно. Не хотелось верить в то, что он мог просто не захотеть прийти к ней. Он же её любит. Ведь любит? Ложилась спать с головной болью, но не могла не думать о нём. Не могла спокойно ждать, пока он появится. И ещё эти странные звонки… Поднимала трубку, что-то говорила, а в ответ — тишина. Почему-то казалось, что это Андрей молчит на том конце провода. Глупо. Наверное, это просто кто-то балуется. А она напридумывала... всякого. Восьмого марта — удивительно — ей кто-то прислал цветы. Курьер привёз по домашнему адресу, а мама довезла до больницы. Увидела вплывающее в дверь подсолнуховое облако и моргнула: словно дежа вю. Но ей же никто никогда не дарил таких цветов. Или дарил? А сегодня ей приснился Андрей. Словно он всё едет и едет куда-то, и так и не может доехать. Странно. Может быть, мама смогла бы растолковать этот сон, но сказать ей об Андрее Катя не могла. Мама не поймёт. И потом… Андрей ведь ничего ей не обещал. Вдруг он её бросит? Вдруг он её уже бросил? Замотала головой и уткнулась лицом в подушку. Нет, он не может с ней так поступить. Это же Андрей. Он не такой. Он… честный и добрый. И сильный. Звук открывшейся двери отвлёк Катю от мыслей. Родители пришли. Мама опять напекла пирожков, безумное количество, которое Кате просто не осилить. Хорошо хоть, что Коля помогает. Папа… опять о чём-то думает. Только вот о чём? Волнуется за неё, наверное. Хотя чего тут волноваться — скоро она выпишется, вспомнит всё и… И всё наладится? В коридоре какой-то шум. Слышен женский голос, ругающий кого-то. Вероятно, это медсестра ругается на кого-то из пациентов. Голос становится всё громче и ближе и, наконец, достигает её палаты.       Дверь неожиданно резко распахивается, и на пороге застывает на миг безмолвным изваянием… Андрей. Где-то за его спиной слышен недовольный крик медсестры, но он будто оглох, стоит и смотрит на неё, Катю, словно уже и не надеялся никогда её увидеть. Возле больничной тумбочки, поднявшись, так же застыли родители — и это понятно, не ждали они начальника дочери, даже не думали, что может он здесь появиться. Воздух, казалось, тоже вдруг стал недвижен. Мгновение, не больше, но… Кате отчего-то тревожно. Горло схватывает, и по щеке катится одинокая слезинка, спускаясь к шее и теряясь где-то в воротнике домашнего халата, застёгнутого на все пуговицы. Она выбирается из-под одеяла и спускает босые ноги на пол, не заметив, как высоко задрался подол. И не может оторвать от него глаз. Ей почему-то страшно… Андрей, медленно переставляя ноги, идёт к ней, неожиданно опускается на колени и, словно не видя изумлённых лиц родителей Кати, обхватывает её руками за талию и утыкается лбом в живот. Получается, Роман Дмитриевич не врал, что Андрей был в командировке и не знал, что Катя попала в аварию. А она уже надумала себе невесть что. А ему плохо, она же видит и чувствует! И ей вдруг тоже становится всё равно на то, что рядом родители, что потом придётся им всё как-то объяснять… Они почему-то странно молчат, и Катя легко забывает об их присутствии. Нет никого, кроме них с Андреем, никого нет. Ни родителей, ни Киры… Никого. Она легко поглаживает его по волосам рукой, хотя так хочется так же обхватить его руками, крепко-крепко, но гипс мешает, и внезапно вздрагивает от ощущения упавшей на ногу горячей капли. Он плачет. Андрей плачет. Господи! С ней же всё уже хорошо… Разве Роман ему не объяснил? — Андрюша, — шепчет она ему, и он поднимает к ней лицо. Бледный, почти прозрачный. Словно не спал много ночей подряд. В груди расплывается ощущение какого-то необъятного горя, непонятно откуда взявшееся ощущение… но — боль в его глазах, неподдельная, вязкая, такая, что её можно потрогать руками — пугает. И так хочется его защитить, спрятать, избавить от этой боли, если б она только знала — как. — Андрюша, миленький, не плачь. Видишь, всё хорошо, — Катя обхватывает его лицо ладошками и, пригнувшись, целует, попадая то в лоб, то в глаза, то в губы. И он словно оттаивает: тепло улыбки сначала зарождается в оживающих светлеющих глазах и только потом касается губ. — Катя… — он резко поднимается с колен и сгребает её в охапку. Катя, охнув, поправляет загипсованную руку, а он целует её в макушку и шепчет: — Прости, прости… Ни Андрей, ни Катя не замечают, как хмурится Елена Александровна, как светлеет лицо Валерия Сергеевича, и он практически вытягивает жену за руку из палаты.