Удержи моё сердце

Говорил, словно по минному полю шёл. Моё прошлое — мгла. Дом давно мной сожжён. Всё развеяно в пепел. Лишь ты — свет свечи — освещаешь мой путь в непроглядной ночи. Ясен твой приговор. Обогрелся — и в путь. Не кричи. Я сейчас. Мне б немного вздохнуть. Мне бы в ноги — полсилы, полсвета — в глаза, и ослабить тот жгут, что мне сердце связал. Мне бы… нет больше смысла. Смотри — ухожу. И в руке пустоту вместо сердца держу.

— Кать, я… — он попытался улыбнуться, но не смог, — я должен рассказать тебе о том, что ты забыла. — Андрюша, — Катя обеспокоенно посмотрела на него и попыталась возразить, — может, не сейчас? Может, завтра? Ты… у тебя такой взгляд, что мне страшно. — Не бойся, Катюш. И выслушай меня внимательно, хорошо? — она кивнула. — Только не перебивай. Мне будет очень непросто… рассказывать. Помнишь тот день, когда я впервые заинтересовался Николаем? Помнишь. Так вот, с этого всё и началось… Он говорил и говорил, боясь поднять на неё глаза. Рассказал, как они с Ромкой испугались за фирму, как зародился план «соблазнения», как ему, Андрею, было противно обманывать Катю… — Кать, я тогда… словно с ума сошёл. Всё перемешалось во мне: страх за компанию, недоверие к неизвестному мне Зорькину, прилипшая, казалось, навечно ко мне усталость, ощущение себя мерзавцем… — он резко поднялся и стал нервно мерить шагами небольшое пространство одноместной палаты. — И ведь тебе я верил! Верил тебе. Только не верил Николаю. Я верил тебе и одновременно боялся, что ты… предашь меня. И… предал тебя сам. Ведь ты… ближе тебя тогда у меня никого не было. Только я этого не понимал. Ромка мне давно говорил, что я, мол, много внимания уделяю тебе, Кира жужжала о том же, а я не понимал! Не видел! Мне казалось, что это в порядке вещей — моя невозможность работать без тебя. Даже простые вопросы без тебя словно не могли решиться. Я привязался к тебе намного раньше, чем сам это понял. И когда говорил, что ты дорогой для меня человек, я не лгал. О любви — да, лгал, но о том, что ты мне важна — говорил правду. Увы, я полюбил тебя не сразу, — Катя впервые с начала его монолога подняла на Андрея глаза, но быстро опустила, и он так и не понял, что означал тот взгляд. — Да, не сразу. Но точный момент, когда это произошло, я не смогу назвать даже себе самому. Просто однажды всё переменилось. В нашу первую ночь… я вдруг отчётливо осознал, насколько всё серьёзно. Ты была достойна большего, этот номер… гостиница… казались такими… дешёвыми, не для тебя. И я не имел права — как бы ни было неприятно это осознавать — ни на тебя, ни на твою любовь и преданность. То, что ты говорила тогда, должно было меня отрезвить, но произвело совсем противоположный эффект. Я явственно ощущал, что ты не права. Я просто не мог согласиться с тем, что ты говорила. Всё во мне противилось этому. Та ночь… многое изменила. Он рассказал ей всё. О чём говорил с Ромкой, что чувствовал… Как ему было неприятно осознавать, что он всё-таки переступил черту. Сделал то, на что не имел никакого права. Ромка был прав, но со своей стороны. Он же не знал Катю так, как знал её Андрей, не доверял ей так, не прикасался, не растворялся в ней каждой клеткой в ту ночь. Не было каких-то великих страстей и мифического экстаза… просто было ощущение… правильности происходящего. Потому-то и было так неприятно слушать комментарии друга. Но донести до Ромки, что тот не прав, не получалось. Как можно объяснить ему то, что сам ещё до конца не осознал? Вторая ночь… была ярче. Без неуклюжего узнавания тел друг друга. Хотя Катя и смущалась. А ему просто хотелось вобрать всю её в себя и пить, пить… как из священного источника. Катю хотелось осязать всеми органами чувств: касаться, вдыхать, ощутить руками и губами каждый миллиметр её тела, ощутить на вкус — то, что он не позволил себе тогда — в первый раз… С Катей всё было не так, как с другими женщинами, но он побоялся искать причину этой разницы. А потом она поведала ему о Денисе. Он слушал… и узнавал себя. Злился на того, кто обидел её тогда, и злился на себя самого. Ненавидел того, но себя ненавидел ещё больше. А Ромка опять его не слышал. Андрею отчаянно хотелось прекратить всё это, но расстаться с Катей сейчас, когда она была с ним настолько откровенна… он не мог. Это бы убило её. — Я так боялся, что ты узнаешь, — Андрей сел на стул и снова посмотрел на Катю, но та так больше и не поднимала глаз и молчала. Конечно, он сам просил её молчать, но эта… тишина в ответ — пугала. Как будто всё, что он сейчас говорит, уже не имеет никакого смысла. Но он должен рассказать до конца. — А потом ты узнала. А я даже не понял, что тебе плохо, не почувствовал. А потом мне сказали… — он закашлялся, — сказали, что тебя больше нет. Я понял неверно — что ты умерла. И мир вокруг потемнел. Я осознал, что убил любимую женщину. Любимую… Мне тогда было… непросто. А потом оказалось, что жива. Словно Тот, на небе, смилостивился и воскресил тебя. Ты вернулась в «Зималетто», но уже не такая, как раньше. Другая. Уверенная в себе. Холодная. И так и не смогла меня простить. И я уехал, чтобы больше не мешать тебе. Кать, у меня никогда не было такой женщины, как ты. И не будет. Я люблю тебя, Кать. Я хочу быть с тобой. Жить с тобой. Видеть, как ты носишь нашего ребёнка. Слышать твой смех. Утешать тебя, если ты расстроена. Целовать тебя, — он улыбнулся едва уловимой улыбкой. — Наблюдать, как на твоём лице появляются первые морщинки… — На этих словах Катя подняла голову и отрицательно помотала головой. — Кать, я… — Уходи, — глухо перебила его Катя, резко соскользнув с кровати. — Уходи! — она разрыдалась и бросила в него подушку. — Предатель. Как ты мог? Я ненавижу тебя! Ненавижу! Уходи и никогда не возвращайся! — Кать, — Андрей поднял упавшую подушку и положил на тумбочку, — я уйду, только успокойся. Тебе нельзя волноваться. Пожалуйста, успокойся, Катюш… — Уходи! — повторила она сквозь рыдания и обхватила себя за вздрагивающие плечи. — Прости… прости… Андрей развернулся к двери и схватился за ручку. В груди сдавило, почти как в тот раз. Нужно было уходить. Если это приступ, то… нельзя, чтобы Катя видела. Ей на сегодня хватит впечатлений. Распахнул дверь и шагнул… в темноту.