Удержи моё сердце

Как мне из памяти вынуть твой шёпот на ухо, небо с просинью, Если одна лишь мысль об ушедшем надолго лишает сна? Сердце мое что дерево облетевшее поздней осенью — Нет ни листочка надежды, как будто в мир не придет весна. hamora*

      Опять его спасли. Сначала, когда только очнулся, думал, что — зря. Не хотелось ни думать о смысле жизни и о тех, кто мог расстроиться из-за его смерти, ни пытаться увидеть правильный путь, о котором вещал отец… А, может, Андрей просто неправильно понял то, о чём ему говорили. Но это было неважно. На тумбочке еле слышно тикали наручные часы, отмеряя минуты так бездарно потраченного им времени. Надо было не лежать, а бежать из этой больницы, чтобы никто не смог найти. Бросить машину, «потерять» паспорт, исчезнуть, раствориться в пространстве… освободить Катю от своего присутствия. А не топтаться неуклюже по её жизни, как диплодок. Надо было бежать, но он лежал и безучастно смотрел в потолок. Потолок был видимо ровным, без трещин, и белоснежным. Спокойным, как лист бумаги перед тем, как на нём появляется карандашный набросок. Вот грифель скользит по шероховатой поверхности бумаги, едва касаясь листа. Тонкими линиями на белом проступают овал лица, глаза, губы… знакомые до боли. И в памяти звучит такое трогательное и по-детски наивное «честно-честно». В «мысленный» рисунок на потолке вторгается солнечный луч и рушит иллюзию. Андрей отворачивается к окну. За стеклом не видно ничего, кроме бегущих по небу облаков. «Мимо текла, текла река. Плыли куда-то облака… — вспомнилась ему песня, которую любил петь дядя Юра, когда они собирались все вместе летом на даче. — И человек мечтал о том, что он построит где-то дом, и поселится счастье с ним в доме одном…» ** Дом… Где теперь его дом? От родителей он уехал много лет назад, свою квартиру продал… В квартире Киры так и не смог почувствовать себя дома. Хотя, если верить песне, то не важно, в каком доме ты живёшь, важно — с кем. А у него теперь ни стен, ни любимой женщины рядом… Обречён на бессмысленное существование. И сам в этом виноват. Дверь скрипнула. Мама. Опять, наверное, будет вливать ему в уши свою жизнеутверждающую философию. Всё это он уже слышал от отца. «Найди правильный путь…» Как найти этот путь, если вокруг густой туман? Нет ни одной тропинки. И даже камня с надписью «налево пойдёшь…» нигде нет. У Андрея только и был-то один выбор: либо быть с Катей, либо… как-то существовать в одиночку. У него был выбор, точнее, его отсутствие. Катю он растоптал. И определил тем самым своё будущее… теперь уже настоящее. Андрей слышал, как кто-то тихо подошёл к его кровати, но не решался обернуться. Это точно была не мама. Но это и не могла быть Катя, хотя он ощущал её присутствие. Катя бы не пришла. А если бы и пришла, то только из жалости. Но ему не нужна жалость. Едва ощутимое прикосновение губ к его руке ошеломляет. Катя. Пришла. Внутри ярким солнечным светом загорается надежда: «А вдруг?!» Он резко садится и натыкается взглядом на её обнажившееся из-под рукава халата запястье. Такие грубые шрамы на такой нежной коже. А сколько шрамов он оставил в её душе? «Кать, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить?» Она отворачивается. Что ж, это правильно. Отворачивается и Андрей, чтобы не видеть, как она уйдёт. Оказывается, уйти самому легче, чем наблюдать, как тебя покидает последняя надежда. Глупая надежда, которой и не должно было быть. Но Катя не ушла. Что её держит здесь? Сожаление? Жалость? Сказала, что любит, точь-в-точь повторив его слова из той ночи. Но ведь он тогда лгал. Или думал, что лгал. Но сейчас это неважно. Катя просто забыла, как он с ней поступил. Да, Андрей рассказал ей всё, но… он не смог бы поведать ей о том, как она смогла выжить после такого. Потому что он не знал. Он не был рядом. Он только видел последствия. Но и того, что он видел, ему вполне хватает, чтобы осознавать, насколько он мерзок, насколько безнадёжен, насколько… ограничен? Катя выжила, но это не его заслуга. И он зачем-то выжил. Зачем? Пытался убедить Катю в том, что всё у него будет хорошо, хотя и сам понимал, что «хорошо» уже не будет, по крайней мере, у него. А она снова удивила. Неожиданно всё вспомнила. Или не всё? Даже не знал, что ей сказать. Андрей смотрел на Катю и понимал, что он что-то упустил. Так не жалеют. А потом она потеряла сознание. И мир перевернулся. Он словно слушал и не слышал. Смотрел, но не видел. А вдруг Катя и, правда, готова его простить? Так хотелось в это верить… Верить, не верить… А есть ли в этом смысл? Когда Катя очнулась, он не знал, что ей сказать, но всё решила мама, вошедшая, когда он растерянно пытался привести Катю в чувство. Мама увела Катю с собой. Наверное, это было правильно, но Андрей вдруг впервые в жизни ощутил себя настолько одиноким, словно весь мир в одночасье опустел. А вдруг это не мама привела Катю? Вдруг она сама пришла? Вдруг мама против Кати? Странно, что мама ни слова не сказала о Кире. Андрей выглянул коридор. Пусто. И тихо, словно все люди вдруг разом исчезли. «А как я буду жить без тебя, ты придумал?» А он об этом только и думал. Думал, что Кате без него будет лучше. А сейчас он и не знал, что думать. Всё перемешалось в голове. Если Катя его всё-таки простила, то это надолго? Имеет ли он право надеяться? И что ей может наговорить мама? Вопросы, вопросы, вопросы… И ни одного ответа. И это безмолвие, эта неизвестность страшит. Страшно позволить себе надеяться, но ещё страшнее представить, что, оставаясь на месте, Андрей может упустить свой последний шанс. Страшно поверить. И страшно — не поверить. Нет, он теперь не может позволить себе бездействовать. Он должен поговорить с Катей. Ведь именно за этим она и приходила — поговорить, а он её и не услышал. Вместо того, чтобы слушать, говорил сам. Смирился он… Как же. Так смирился, что готов сейчас приковылять к ней, опираясь руками о стены. Коридор, ещё коридор, лифт и снова коридор… Вот и травматологическое отделение. Возле Катиной палаты непримиримо смотрят друг на друга мама и Елена Александровна. Андрей вдруг понимает, что зря шёл, зря надеялся на разговор с Катей. У него нет ни одного шанса. Елена Александровна никогда не сможет забыть то, как он поступил с её единственной дочерью. Даже если Катя сможет простить… Он и так уже испортил всё, что только можно. — Здравствуйте, Елена Александровна, — Андрей здоровается с Пушкарёвой, но смотрит при этом на маму. — Мам, а я тебя ищу. Маргарита с тревогой смотрит на сына: — Андрюша, ну зачем ты встал? Тебе же… — Мам, не надо, — он качает головой. — Пойдём, проводишь меня до палаты. — Нет, Андрей, я этого так не оставлю! Я считаю, что Катерина должна сама решать… — Моя дочь, — зло цедит слова Пушкарёва, — ничего никому не должна. Особенно, вашей семье. — Мам, не надо. Ты же ничего не знаешь, — Андрей хватает маму за руку и, как в детстве, тянет на себя, пытаясь увести, потому что прекрасно понимает, что последует дальше. Но мама не унимается. — Нет, Андрюша, я никуда не уйду. Я хочу знать, в чём обвиняют моего сына. Столько ненависти… Разве ты это заслужил? — Заслужил, — глухо проговорил Андрей. — Я заслужил. Ты хочешь знать, за что Елена Александровна меня ненавидит? Я скажу. За то, что я... обманывал Катю, ухаживая за ней из-за компании. За то, что... Катя узнала о моём обмане и... - он с трудом сглатывает комок в горле, - пыталась покончить с собой. — Андрюша… что ты такое говоришь? Ты же… Нет, я не верю, ты не мог так поступить… Ты всегда был таким добрым мальчиком. Сынок… Андрей молча развернулся к выходу. Последний побег надежды засох и рассыпался в пыль. Ещё один близкий человек разочаровался в нём. «Мама, прости, что тебе достался такой сын, как я.»