Сборник драбблов по БНХА

Come up to meet you, tell you I'm sorry You don't know how lovely you are

Ледяные пальцы ног натыкаются на стекло бутылки и небрежно отпинывают ее в сторону. Дзинь — дзинь. Бутылка встречается со своей сестрой и приветливо звенит. Скоро у него не будет пустого места, чтобы пройти. Аизава нащупывает ледяное горлышко бутылки с водкой в морозильнике и, достав ее, хлопает дверцей. — Ты бы хоть изредка прибирал, — читая его мысли, отзывается Ямада, судя по шебуршанию, устраивающийся на стуле так, чтобы ноги не касались грязного липкого пола. — Живешь как в помойке. — Какое счастье, что я никогда этого не увижу, — буркает Аизава, проверяя ладонью свой стул и стряхивая с него крошки. — Хотя. Я теперь вообще ничего не вижу. Затянутые белесой пленкой слепые глаза бывшего про-героя Сотриголовы смотрят прямо на Сущего Мика, старого друга, пришедшего навестить его. — Выглядишь отвратительно, — продолжает лучший друг. — Что на тебе за футболка? Ты хоть помнишь, что вещи надо стирать? Шота с удивительной ловкостью, для слепого, разливает по стопкам алкоголь и придвигает ее ближе к Ямаде. — Не знаю, — мужчина одним глотком опустошает стопку. — Сейчас в зеркало гляну, ой, подожди, я же ослеп. Я блять не увижу там ничего! — Слушай, ну сколько можно, — блондин вздыхает и отворачивается. Очень тяжело смотреть в эти мертвые глаза. — Уже месяц прошел, на две недели больше, чем тебе дали в академии. Пора возвращаться к работе и прекращать бухать. — Да, интересно, — черноволосый мужчина подливает себе еще и протягивает руку для стопки Ямады. — Ведь мне дали две недели для того, чтобы прийти в себя. Но мое зрение отчего-то не улучшается, думаешь, это потому, что меня ослепил злодей своей причудой? И мне просто смысла нет возвращаться? Что я смогу сделать теперь для детей? Чему я их научу? — Ну, ты все еще можешь вести теорию и боевые искусства, в этом тебе нет равных, что со зрением, что без! — Мы должны учить их пользоваться своими причудами, а не махаться со злодеями кулаками, Ямада, — шипит Аизава, убирая с лица засаленную длинную прядь. — Но ты можешь тренировать тех, чьи причуды не зависят от физических способностей, как… — мужчина запинается и, чтобы скрыть свое смущение, опустошает вторую стопку. — Как Шинсо, да? — читает его бывший герой. — Я не… Я не хотел, Шота, — Хизаши подставляет стопку другу под руку, чтобы тот налил еще. Он знал, что разговор будет тяжелым, Миднайт говорила ему, что Аизава совсем плох, но он никак не ожидал такого. Никто никогда не видел Сотриголову в подобном состоянии. Он всегда был сильным. Сильнее их всех. Даже когда умер Ширакумо, он сказал, что все остальные обязаны стать героями ради него. И теперь, после того как задание месяц назад пошло не по плану и Аизава вместе с Шинсо оказались в ловушке злодеев… — Ну да, с моей помощью он попал в класс героев, устроился в престижное агентство, — его голос сочится ядом. — И теперь великий герой, такой, каким и хотел быть всегда. Ой, подождите, ведь ему отрезали язык месяц назад, и он не может пользоваться своей причудой. Потому что я проебался на задании! — Это не твоя вина! Ошибки случаются! — Как часто из-за твоих ошибок ребенок лишается будущего? — голос Шоты тихий и полный горечи, слова едва различимы. — Слушай, вы оказались на том задании не из-за твоего желания, ведь так? Мы все тогда искали этих ублюдков, это случайность, что именно вас двоих поставили в тот район! — Ямада, всегда обладавший вспыльчивым темпераментом, начал терять свою хладнокровность. — Любой мог быть на вашем месте. — Но оказались мы, — Аизава опустошает, черт его уже помнит какую стопку, достает сигареты из кармана домашних спортивных штанов и закуривает, — он полагался на меня. А я как пятилетка погнался за злодеем, не просчитав все возможные исходы. Боже, ловушка была так очевидна. Шота глубоко затягивается, медленно выдыхает дым в лицо собеседника. Его руки трясутся, когда он наливает очередной шот. — Он считал меня героем, Хизаши. Понимаешь? Я был для него героем, — мужчина сглатывает и плотно сжимает свои тонкие потрескавшиеся губы. — Он доверял мне, но я подвел его. Это было его первое задание такого масштаба. Я обещал ему, что все будет хорошо. Но ничем хорошим то не закончилось. Хизаши молча кивает. Да, ничем хорошим там и не пахло. Когда их, наконец, нашли, из шести злодеев в живых осталось только два. Озверевший от ярости Аизава раздавил последнему горло. Сапогом. Его оттаскивали, а он продолжал топтать кости и мышцы. Методично и молча. Хлюп. Шмяк. Хлюп. И ошалевшие от страха глаза Шинсо, который даже с места двинуться не мог. Девятнадцатилетний мальчик, попавший в плен к злодеям, потерявший свою причуду, он никак не готов был увидеть своего наставника, отрекающегося от главного принципа геройства: «Поймай живым». — Я чувствовал его страх, Хизаши, — продолжает Аизава. — Он не мог ничего сказать, конечно, но я чувствовал, как дрожали его пальцы, когда он отстукивал Морзе: «четыре точки, пауза, точка, два тире, пауза, точка, два тире, пауза, две точки, тире…» — Хватит, — автоматически переводит Ямада. — Он просил тебя остановиться. — Он еще успел отстучать «Пожалуйста, сенсей», как раз, когда вы ворвались, — усмехается Аизава, утрамбовывая окурок в пепельницу. — Я потерял голову. — Кто бы не… — Там в подвале, когда мы сидели, — мужчина делает глоток прямо из бутылки. — Я сначала не поверил ему. Повторял, как придурок: «Это же шутка, скажи, что это шутка». Он закрывает лицо дрожащими руками. Темно. Темнота такая плотная, что даже если провести здесь несколько часов, не разглядишь и смутного очертания. Сыро. Пахнет подвалом и стиральным порошком. Он в прачечной? Сознание возвращается постепенно. Сначала приходит тянущая, зубодробительная боль в затылке, в спине от долгого лежания на полу, и в затекших руках, сцепленных наручниками за спиной. Он не знает, дышал ли до этого, но сейчас, делая вздох, заходится отчаянным кашлем, и, наконец, приходит в себя.

I was just guessing At numbers and figures Pulling the puzzles apart

Это было так глупо. Так чертовски глупо попасться в ловушку, преследуя злодея. Надо было догадаться, что вряд ли он будет так целенаправленно бежать в тупик, не будь там подмоги. Шестеро злодеев класса А не стали бы такой большой проблемой для про-героя Сотриголовы и новоиспеченного героя Хитоши Шинсо, не устрой те ловушку. А ведь можно же было догадаться. Можно было, но довольно сложно было сохранять адекватную способность думать, находясь в патруле с без пяти минут совершеннолетним Хитоши. За время прохождения стажировки в своем агентстве парень заметно окреп и заматерел, так что работать с ним было одно удовольствие. Одно бесконечное удовольствие наблюдать за отточенными движениями, слышать тонкий сарказм неожиданно резко севшего голоса, ловить неуверенные смущенные улыбки. — Я очень рад снова видеть вас, Аизава-сенсей, — Шинсо слегка поклонился. — Да вроде уже и не сенсей, ты год как выпустился, — ухмыльнулся Аизава, протягивая руку, и привычным жестом зарываясь в чуть отросшие лавандовые волосы.  — Да вроде вы не меняли профессию. — Шинсо? — хрипит Шота с трудом садясь. Голова тут же начинает ломаться, кажется, он слышит, как осколки черепа падают на пол. — Ты тут? С тобой все в порядке? В ответ раздается приглушенное мычание. — Тебе завязали рот? Очень странно. Они тебе ничего не сломали? Мычание, отдаленно напоминающее «нет». — Здесь так темно, я даже силуэты различить не могу, — вздыхает мужчина. — Ну и в передрягу мы попали. Так глупо попасться на эту иллюзию. Я старею. Прости меня. Снова мычание. Какое-то отчаянное. — Впрочем, не из такого выбирались. Сейчас бы только к темноте привыкнуть, — Аизава закрывает веки, прислушиваясь: мерно гудит вентилятор над головой. Сквозь резкий запах сырости и стирального порошка пробивается тонкий аромат озона. На улице собирается дождь, возможно, где-то совсем рядом с ним есть окно, заколоченное досками. — Злодеи нас навещали? «Угу», — проскальзывает в коротком хмыке. — Я так понимаю все наше оружие забрали? — вопрос остается без ответа. Было бы глупо, если бы они оставили его. У Шоты есть отмычка. Как раз на случай сцепленных за спиной рук. Он тянется к ремню на брюках, чтобы выудить тонкую шпильку, прикрепленную к нему. — Когда мы выберемся отсюда, с меня выпивка. Короткий смешок. — Надо же было так по-глупому попасться, ладно ты, неопытный еще, но я-то как проглядел? Урок тебе на будущее, герой. Снова смешок. Шота старается не терять самообладания. Чертовски сложно орудовать отмычкой с онемевшими пальцами. Он пытается сосредоточится, но копошащийся в соседнем углу Хитоши отвлекает. — Ты можешь, пожалуйста, посидеть ровно, я не могу замок взломать! — ответом ему стук металла о металл. Три точки, пауза, точка. «С. Е.» — Морзе? Отличная идея. Он дает парню возможность отстучать сообщение, сосредоточившись на распознавании букв. «Сенсей, здесь не темно. Они ослепили вас. А мне не завязали рот. Они отрезали мне язык» Сердце Аизавы замирает на мгновение, выдает короткий, прощальный удар и разлетается на мельчайшие осколки, пробивая легкие и разрезая артерии. Руки замирают. С легким «блямс» шпилька выпадает из пальцев, моментально покрывающихся мурашками. «Мне жаль, сенсей» Это шутка. Ночной кошмар. Галлюцинация, навеянная злодейской причудой. Он умер и попал в Ад. Это не правда. Это не может быть правдой. Этого не может происходить. Не с ним. Не с его Хитоши. — Это не правда, — выдыхает Аизава как-то глухо, проглатывая звуки. На секунду его сознание пустеет. У Хитоши забрали язык. Он никогда его больше не услышит? Его глупые шутки про чрезмерную любовь Аизавы к котам. Его уверенное «Я стану героем!», его «Я рад вас видеть, сенсей», его « Как вы узнали, что карамельный латте?» его «Мы с ребятами идем в торговый центр, что там за книга, которую вы хотели найти?», его смех, его слишком грязные маты, когда ничего не получается… Он больше никогда не услышит его голос. Ни Ког Да Совсем. — Это не правда, — по-глупому повторяет он, прекрасно понимая, что отрицание реальности ее никак не изменит. — Шинсо… «Сенсей?» — Скажи, что это шутка. Пожалуйста… — он слышит, как дрожит собственный голос, умирая в конце, теряясь в горле. Это не правда. Они заперты черт знает где, пойманные в дурацкую ловушку, у них забрали их причуды, у него забрали голос Хитоши… Они забрали его глаза. Он больше никогда не увидит своего любимого ученика. Не увидит его улыбки, его слез, глубину его аметистовых глаз, его вечно перепачканных ручкой пальцев… Он больше никогда его не увидит. Никогда. Хитоши застынет во времени для него. Оставаясь навечно таким, каким он видел его сегодня: темно-фиолетовый костюм, маска на лице, растрепанные лавандовые волосы. Из-за его недосмотра. Из-за его глупой ошибки. Как в один миг рушится мир? Шота не знал раньше. Сейчас это более чем очевидно. Он подвел Шинсо. Он научил его быть героем… И все испортил. — Он не винит тебя, Шота, — как-то глухо говорит Ямада. Он не слышал деталей. Те четыре часа, что они провели в подвале до сих пор было только между ними. Но сегодня ровно месяц с того дня. И Аизава не трезвел с самого выхода из больницы. Точнее, побега из нее на второй день. — Это он тебе сказал? — Аизава снова поднимает на него свои пустые глаза. — Ах ну да, как же, я забыл. Он же не может говорить из-за меня. — Он прекрасно владеет языком жестов. — Который я не могу увидеть. Ну да, знаешь, мы как в сраном анекдоте: встречаются как-то слепой и немой. И немой говорит… — он хохочет, и злой пьяный смех разрывает его легкие. Шота успокаивается, с делает еще глоток, шумно ставит бутылку на стол и говорит, наконец, — Уходи, Ямада. Ты бесишь меня. — Незу дал тебе неделю, приводи себя в порядок и возвращайся, — кивает Хизаши, поднимаясь. — Сказал, если не придешь, они будут искать тебе замену. — Давно пора. Я не вернусь. Хватит с меня одного проебанного ученика. Вслед за хлопком входной двери в стену летит пустая стопка. Аизава встает и, покачиваясь, направляется в свою комнату, крепко сжимая потеплевшее горлышко бутылки в дрожащих пальцах. Привычный путь от кухни до кровати через раскиданные по полу бутылки, пустые пачки сигарет и мешки мусора. Миднайт назвала это депрессией, нет, это не депрессия. Он пытается умереть. Не жить. Не жить, не думать, не вспоминать. Потому что в памяти только Хитоши. Его тяжелое молчание, когда в больнице им объяснили как работала причуда человека, искалечившего их.  — Значит, я его больше не увижу? — как-то глупо переспросил Аизава доктора, кладя руку на плечо Шинсо, рядом с койкой которого стоял. — Никогда? — Нам очень жаль, господин Аизава… — А он? Его можно… — Нет, нам очень жаль, — сухо повторил доктор. — Я оставлю вас наедине. Он чувствовал, как напряглось плечо под его пальцами. Он его больше никогда не увидит. Это окончательно. «Сенсей?», — Хитоши взял в свою руку ладонь сенсея и начертил на ней код Морзе: «Сенсей, все хорошо. Не переживайте за меня». До того дня Шота не плакал пятнадцать лет. В тот день он сломался. Рыдая у своего бывшего ученика на коленях, он вымаливал прощение за собственную неосмотрительность. За уничтоженную жизнь, за то, что не оправдал надежды.

Nobody said it was easy It's such a shame for us to part Nobody said it was easy No one ever said it would be this hard

Шота валится на кровать, давно забывшую, что такое чистое постельное белье. В крошках и пепле он находит успокоение. Какое-то время обреченно пялится в пустоту, добивает бутылку, включив Spotify на рандомное воспроизведение песен. «Oh, take me back to the start», — о да, звучит как план, хмыкает Аизава, вслушиваясь в слова: «Questions of science. Science and progress. Do not speak as loud as my heart» Мерзкая трель будильника будит его, едва погрузившегося в тяжелый пьяный сон с обрывками кошмаров. Сев на кровати, несколько долгих секунд Шота пытается осознать, где он. Ему снился мир, где никаких причуд никогда не было, где люди просто жили, ходили на работу, выпивали в барах вечером, а о супергероях смотрели сериалы. Поначалу ему снились сны, где все произошедшее был лишь ночным кошмаром, потом, когда сознание более-менее смирилось с суровой слепой действительностью, а горечь сожаления стала совсем невыносимой, он стал видеть все возможные «другие» реальности. И те, где он никогда не встречал Хитоши были самыми любимыми. Однако, похмелье тяжелой головной болью напоминает, в каком конкретно мире живет Шота. В мире, где они с Шинсо, к сожалению, были знакомы.

Tell me you love me Come back and haunt me Oh, and I rush to the start

— Очередной бессмысленно-отвратительный день, — говорит Шота в темноту и пустоту. Он шаркает в ванную, распинывая пустые бутылки. Струя холодной воды сводит зубы, но слегка успокаивает голову. — Ничего. Сейчас мы накатим холодной водочки… Обещая себе скорейшим забвением, Аизава проводит мокрыми руками по отросшей неряшливой бороде, завязывает волосы на затылке в длинный спутанный хвост, наскоро вытирается полотенцем. Он закуривает, как только дрожащие с похмелья пальцы выбивают из зажигалки огонь. Пальцы натыкаются на осколки вчерашней или сегодняшней, или черт знает когда разбитой стопки. Надо бы все же убрать их, а то потом придется тратить драгоценный спирт не на лечение мертвой души, а на обрабатывание кровоточащих стоп. Он включает аудиокнигу, какое-то фэнтези без особого сюжет или слога. Но там главный герой — потерянный капитан стражи, который уже давно забыл, что такое смысл жизни, как надо работать и зачем, а главное, когда все это кончится. Чем-то очень напоминает нынешнее состояние Шоты. Вторая стопка водки и докуренная сигарета делают книгу немного более интересной, и окончательно снимают головную боль. Надо бы пересчитать свои запасы. Короткая ревизия вселяет надежду в светлое будущее — если никто из переживающих друзей и коллег не заявится, ему хватит до конца недели.

I had to find you Tell you I need you Tell you I set you apart

В дверь стучат. Шота вскидывает голову, выключает аудиокнигу и прислушивается. Три коротких удара, пауза. Один короткий, пауза. Один обычный, один короткий, пауза. Три коротких, пауза. Один короткий, пауза, один коротких и три обычных. Он не бежит, вовремя вспомнив о мусоре из осколков под ногами, но распахивает дверь так, словно за ней стоит вся вера и любовь этого мира. Его мира. — Хитоши? Что ты здесь делаешь? — он смотрит в пустоту, улавливая незнакомый резкий запах чужого парфюма. Человек перед ним, по ощущению, на несколько сантиметров выше. Его широкая рука опускается на плечо Аизавы. «Сенсей?», — читает мужчина этот жест. — Я… Ох, проходи… У меня тут такой бардак… Шинсо спускает руку с плеча на спину своего бывшего сенсея и ведет его к дивану в гостиной. — Я и сам знаю, где у меня диван, — пытается возмутится Аизава, но в ответ ему лишь легкий смех и позвякивание бутылок. — Дай я на тебя посмотрю. Привычное выражение, конечно, он не сможет посмотреть. Но у него отлично развито воображение, судя по кошмарам, которые мучают его в последнее время. Мужчина жадно тянется руками к чужому лицу, очерчивает колкую щетину острой линии скул, ощупывает сережки в ушах, короткий ежик волос у шеи и затылка. Пальцы накручивают длинные пряди макушки. — Не перекрасился еще? — отрицательное мотание головой. — И пирсинг в бровь зачем-то засунул, тебе нравится да, когда за все можно подергать? Шинсо обиженно мычит, когда Аизава несильно дергает за шарики в брови. Шота кладет руки на широкие плечи парня и замирает. Физически не может передвинуть их ниже. Он сидит в тишине и темноте, ощущая под подрагивающими пальцами мягкую ткань футболки. — Ты… Тебя Ямада попросил зайти, да? — Кто же еще? Паршивец решил, что, если Шинсо попросит, он не сможет отказать. Правильно решил, конечно. — Со мной все нормально, ты не… Хитоши осторожно обхватывает своими длинными пальцами тонкое запястье Шоты и спускает его правую ладонь на грудь, туда, где под толщей мышц и ребер бьется его сердце. Гулко и ритмично. Сердце Аизавы не бьется так уже давно. — Нет, ты не понял, я рад, что ты пришел… — Шота чувствует, как возвращается похмелье, кажется, это нервное. — Я тоже скучал… Я… Он не знает, как говорить с человеком, чью жизнь он искалечил. Собственная словесная безграмотность добивает его еще раз. Он не видел Хитоши месяц. Чертов месяц он жил в собственном Аду, мечтая лишь о том, чтобы скорее все закончилось. Шота утыкается лбом в его накачанную грудь, шумно втягивая носом воздух. У него нет слов для Хитоши. У него нет слов для себя и своих чувств. Шинсо осторожно зарывается пальцами в его грязные волосы.

Nobody said it was easy It's such a shame for us to part Nobody said it was easy No one ever said it would be this hard