Книга воспоминаний

В нашу судьбу вкладываются судьбы других людей, переплетаясь, путаясь между собой и утягивая нас вдаль. Кто-то сравнивает это с плетением полотна мироздания, кто-то с перекрёстком тысячи тонких лучей света, имеющих каждый свой цвет, но мне кажется, это не нуждается в какой-либо иллюстрации. Когда мы живём, мы идём по дороге, уходящей в бесконечную даль. Бывает, наши пути с кем-то пересекаются, тогда мы идём с другим человеком, сами того не замечая, меняясь с ним частичками души, жалкими крупицами света, дающими, порой, очень интересные всходы. В девятом классе нам во второй раз поменяли классного руководителя: на смену доброй и обаятельной Татьяне Анатольевне пришла всеми не любимая химичка Вера Анатольевна. Получив самый проблемный класс школы, учительница, очевидно, решила перевоспитать нас, свято уповая на свой преподавательский опыт и стаж. Но (я готова почти с гордостью сказать это) мы не сдались под её натиском. Все меры, принятые ею для направления нас на путь истинный, воспринимались нами сродни шутки, весёлого анекдота, рассказанному вечером в подъезде перед тем, как пойти домой. Привыкшие, что все пытаются нас поменять, мы попросту не обращали ни на кого внимания и жили так, как считали нужным. Не скрою, учительницу это приводило в бешенство - состояние, когда она после урока уходила в лаборантскую и тихонько материлась, думая, будто мы про это не знаем. Одним из главных её орудий массового поражения были классные часы. Она запирала нас в классе на 45 минут, ждала, пока мы придём, усядемся на места, переговоримся (или в отдельных случаях перематеримся) и перестанем искать свои портфели, а после вставала перед доской, сцепляла ладони в замок и проникновенно начинала: - Ребята, вы уже девятый класс, уже взрослые. Я не буду за вами носиться, не маленькие уже. Равноооооооовааааааааа (я изменила свою фамилию, дабы не нарушать анонимности), - внезапно добавляла она и утыкалась своим взглядом в меня. Врать не буду, я ангелом никогда не была, но она продолжала упорно меня им считать, основываясь на том, что я не материлась и умела вежливо разговаривать. Впрочем, эта история не о том, как она каждый классный час отчитывала меня и ещё одного парня за всё, что произошло в эту неделю на нашем континенте, включая все военные и не очень конфликты. Одно из таких профилактических мероприятий было посвящено дружбе в классе, её любимой теме (а учитывая, что основную ненависть разжигала именно она, жизненно необходимой). Начав с высокого философствования о самых истоках дружбы и медленно и плавно рассуждая о её значении и особой силе, вгоняя нас в бездну тоски и отчаяния, Вера Анатольевна решила внезапно вывести нас из сонного состояния. - А у нас в классе есть друзья? Ну же, - продолжила она с натиском, заметив наше замешательство, - кто у нас в классе настоящие друзья? Услышав подобный вопрос, все притихли, должно быть решив переждать страшный миг в гробовой тишине. Немного подумав, я обернулась к подруге, сидевшей за другой партой и позвала её: - Арина. Она повернула ко мне голову, я протянула руку, она вытянула свою, и мы дали друг другу пять, после чего как ни в чём не бывало развернулись и выжидающе уставились на учительницу. Видимо, для неё такой вариант был неожиданностью, но она постаралась сохранить самообладание и со своим любимейшим наигранным вздохом сказала: - Ну, радует, что у нас есть хотя бы одни друзья. После она часто хвалила нас за дружбу. Почти весь девятый класс мы просидели за одной партой, помогая друг другу чем могли: я помогала с учёбой, а Арина вытаскивала меня из постоянного уныния, и, конечно, это не укрылось от хищного взгляда классной руководительницы. Если у одной из нас случались неприятности, будь они связаны с учёбой или с поведением, вторая, по её словам, непременно несла за это ответственность и должна была приложить все свои скромные силы и помочь. Правда, это было абсолютно бессмысленно: мы и сами это знали и уже давно так поступали. Был ещё один учитель, оказавший лично на меня большое влияние и давший нам много совместных воспоминаний. В девятом классе не только классный руководитель поменялся: нам поставили нового учителя русского и литературы, должно быть из уважения к педагогу, учившему нас до этого. Нового учителя звали Дмитрий Афанасьевич, до нас он преподавал в вечерней школе (месте, где все, кому учёба в девятом классе была, откровенно говоря, не нужна, просиживали штаны несколько раз в неделю). Признаться честно, он не был статным: низкого роста, щуплый, одним словом, невзрачный. Но в его внешности поражали глаза: прямые и спокойные, живые, несмотря на возраст всё ещё живые глаза. Всё его лицо было странно живым, постоянно меняло своё выражение, высказывая самые разные эмоции. Я редко встречала подобных людей. Однако не только его глаза поразили меня, да, думаю, и всех нас: его непреклонный и сильный характер, столь странный для такого человека, стал для нас настоящим открытием. Это был единственный учитель, державший своё слово до конца: если мы опаздывали на урок, он заставлял нас стоять возле двери до тех пор, пока у него не появлялось свободное время (а иногда это случалось лишь под конец урока), если класс галдел и отказывался слушаться, он неизменно садился за свой стол, склонялся над тетрадями и ждал тишины. Он всегда ходил в костюме, за всю свою школьную жизнь я видела его в рубашке, может быть, пару раз, всегда спокойный, редко когда мы выводили его из себя, хотя всех педагогов доводили до истерик буквально за десять минут. Как я упоминала ранее, мы с Ариной сидели вместе, постоянно меняя своё месторасположение в классе: иногда садились у окна, когда-то прямо перед доской, а пару раз и в самом дальнем углу класса. В тот день мы сидели на литературе возле окна. Не помню, что именно мы проходили, помню только, что подруга произведение не прочитала, но оценка ей была нужна, а я как раз наоборот: прочитала, но в оценках не нуждалась. Не сговариваясь, мы решили работать сообща. Думаю, многие знают, как это происходит: учитель задаёт вопрос, один ученик тихо шепчет ответ, а второй повторяет его, но уже громче. С обычным учителем исход сего плана мог бы стать очень печальным, но с Дмитрием Афанасьевичем конец любой истории менялся до неузнаваемости. Конечно, от него не ускользнули наши манёвры (да мы и не пытались их скрывать), и, подойдя к нам и улыбнувшись, он спросил: - А это что, твой секретарь? Ты можешь и без суфлёра обойтись. - Нет, как же это, суфлёр необходим, - улыбаясь, ответила подруга. - Да, а то вдруг забудет чего, я ей помогу, - поддакнула я. Вздохнув (не грустно, скорее всего, он думал что-то вроде: "Как мне надоела эта парочка"), учитель отошёл, продолжив урок. Перед звонком он снова подошёл к нам. - Тебе пять, - сказал он, кивая на Арину, - а суфлёру что поставим? - поинтересовался он, переводя взгляд на меня. - Суфлёру тоже пять, он же всё знает, - спокойно ответила я. - А может, суфлёру два, чтобы больше не помогал? - Не, не надо. За тот урок оценку мне так и не поставили, наверное, пожалели, но больше мы так не поступали. По крайней мере, открыто. Совершенствуя актёрское мастерство, мы превращали подсказки в дискуссии, хотя подобная изощрённость была бессмысленна: учитель всё прекрасно понимал. В другой раз мы начали проходить очередное русское произведение, где сначала приводятся высокие рассуждения о любви, о её ценности в жизни, а потом довольно низкие и мерзкие описания чьих-то любовных утех, сопровождаемые чьим-нибудь самоубийством. Стараясь вызвать в нас хоть каплю уважения к "прекрасному и высокому" (и, видимо, надеясь, что мы не понимаем намёков, коими пестрило произведение), Дмитрий Афанасьевич в который раз вопрошал нас: о чём же сия достопочтенная книга? - Розовые сопли! - не выдержав, сказала Арина. Дмитрий Афанасьевич закатил глаза. - Мы уже дошли до медицинских терминов, а литературой заняться не можем. Почему? - Ну, не знаю, мне так кажется, - на секунду замялась подруга. - Ещё раз скажешь "кажется", я тебя в церковь отведу. Когда кажется - крестятся, - то ли шутливо, то ли серьёзно пригрозил он. - Ну, про что это произведение? - Про то, как разрушилась семья, но это хорошо, ведь правда: кому нужна семья? Зато лубёвь, лубёвь, - с самым едким, на какой была способна, сарказмом ответила я, уставясь на доску. - Я же говорю: розовые сопли! - подтвердила Арина. - И самоубийство в конце. Отлично, - продолжила я, откидываясь на спинку стула. - Классика, классика... Дмитрий Афанасьевич только вздохнул и начал опрос с самого начала. Но одна из самых любимых наших историй, которую мы вспоминаем довольно часто, произошла в конце девятого класса, как раз перед вторым пробником (так мы их называли) по русскому языку. Перед первым Дмитрий Афанасьевич, на свою голову, сказал одну из своих самых любимых фраз: "Перед смертью не надышишься", которую он исправно повторял каждый раз, когда мы спрашивали: будет ли подготовка к контрольной? Решив пред лицом верной смерти изящно пошутить, мы с Ариной разработали небольшой план действий. Когда прозвенел звонок, и нам разрешили сесть, я подняла руку и ангельским голосочком спросила: - А вы нас готовить к пробнику будете? Арина томно вздохнула, закатила глаза и обратилась ко мне тоном, каким обычно обращаются к последним тупицам: - Ой, Лиза, ты что, не знаешь? Перед смертью не надышишься. После этого мы синхронно вздохнули, кивнули, повернули головы к доске и увидели озадаченного Дмитрия Афанасьевича, стоявшего возле включённого проектора, который отбрасывал на стену большую и жирную надпись: "Подготовка к пробному экзамену по русскому языку". Надо отдать ему должное, учитель проигнорировал нашу выходку, к тому времени он уже держал нас на особом счету и знал, что от нас можно ожидать чего угодно.