Путь

Сцена была отстроена на совесть — прочные деревянные балки были подобраны одна к одной, без щелей и зазоров. И даже покрыты лаком из смеси масла, птичьего клея и извести, как похвалялся вчера в харчевне мастеровой. Вот только безвкусный и огромный герб с белым орлом на красном фоне и желто-черными полосами резал Лютику глаз. Новиград похвалялся своей значимостью, где только мог. Впрочем, герб Лютику приходилось видеть не часто — большую часть времени он проводил либо на самой сцене, либо во дворце. Где же ещё место лучшему барду всех королевств? День был ясным и тёплым, поэтому народу на Великой новиградской ярмарке было полным-полно. Аромат свежайшей выпечки мешался с запахами экзотических фруктов и масел, пряностей и курений. А ещё, разумеется, с вонью сотен потных тел, нечистот и всевозможного ярмарочного зверья. Гомон стоял несусветный. Геральт не любил толпу. Насупившись, он вышагивал среди мельтешащего люда, словно тяжело груженая барка меж мелких лодчонок. Ведя Плотву в поводу, он то и дело косил на неё глаза, убеждаясь, что никому ещё не пришло в голову стянуть её ношу на землю. Тогда паники было бы не избежать — дохлый гуль, плотно замотанный в пеньку, был просто огромным для своего вида. Магик, назначивший отличную сумму за тушу, как назло, жил на другом конце площади, а обходные улицы были запружены народом ещё больше. Благо хоть рынок был организован как следует — большой проезд посередине не был заставлен лотками, как это бывает на ярмарках поменьше. Зато, как убедился Геральт, вёл он не прямо, а какими-то кренделями. Дойти до противоположного края все никак не удавалось. Приближаясь уже к заветной улочке, ведьмак вдруг остановился. Шедший в толпе по расчищенной им тропке гном врезался в круп Плотвы и разразился потрясающе гадкими ругательствами, хватаясь за нос. Охотник на чудовищ даже не взглянул на него, повернув нахмуренное лицо в сторону главной сцены. Чуткие уши мутанта давно уже различали среди шума гуляний чье-то пение, но только сейчас он узнал этот голос. И направился прямиком к нему. Лютик был в своей стихии. Его длинные пальцы перебирали струны лютни с такой быстротой, что, пожалуй, только ведьмачьи глаза могли бы за ними уследить. Отросшие каштановые волосы кудрявились от пота, выступившего на его лице, а румянец заливал щеки. Барду было жарко, хоть табурет, на котором он сидел, и стоял под навесом сцены, прикрывая его от палящих лучей. Франтовский голубой костюмчик поэта сверкал алыми прорезями на рукавах и штанинах, а на воротнике красовались ослепительно-белые кружева. Геральт подошёл чуть ближе к сцене, но для человеческих глаз такое расстояние все ещё было бы слишком велико. Справа кто-то крикнул: — Эй, горлодёр! Это ж ярмарка, спой уже что-то повеселее! А Лютик и правда пел слишком грустную для такого денька балладу, заметил ведьмак. Что-то о танцовщице и воине, которым не суждено было быть вместе. И лишь сердце её щемило тоской, Ведь любил он её, но любовью не той... Увы, совсем иной... Геральт все медленнее брёл вперёд. Плотва пофыркивала над его ухом — тоже узнала барда. Мелодичный голос менестреля немного дрожал на длинных нотах, будто он переживал вместе с танцовщицей из своей песни. Время от времени он бросал пронзительный взгляд в толпу. Это всегда было его особенной манерой — смотреть то одному, то другому незнакомцу в глаза во время пения. Геральт множество раз видел, как действуют эти взгляды на женщин — они буквально таяли, загипнотизированные голубыми очами и мимикой красивого лица трубадура. Неудивительно, что за Лютиком прочно закрепилась слава отъявленного ловеласа. Впрочем, и мужчины всегда благосклонно внимали барду, охотно расставаясь с кровными денежками, чтобы он спел ещё. В конце концов, таланта ему и правда было не занимать. — Про Белого Волка спой! — гаркнул какой-то лысый верзила у самой сцены, когда отзвенели последние ноты печальной баллады. Серебряная монетка подпрыгнула из его руки и приземлилась точно у сапог Лютика. — Да, да! Про ведьмака! Спой, трубадур! — подхватила толпа, гудя. Геральт снова нахмурился. Лютик уставился куда-то вбок, облизал губы. Кивнул самому себе и начал: Когда скромняга бард отдыхал от дел С Геральтом из Ривии, он... Бард осекся и замолчал. Струна лютни протяжно задребезжала на жалобной ноте. Толпа зароптала. А Лютик смотрел прямо на Геральта, в его желтые глаза. Смотрел и дышал часто, сглатывал. Потом сморгнул и запел дальше. На потеху толпе. Не показывать же им, в самом деле, чувств барда, который почти год пытался забыть прокля́того ведьмака! Допев до конца, Лютик щедро раскланялся, собрал деньги с пола и из шапочки с пером, и, нахлобучив её на голову, бодро соскочил со сцены. В объятия Геральта. — Ты чего это, ведьмак, люди же смотрят! Ну-ну, будет! — он быстро освободился от медвежьей хватки друга и лучезарно, тепло заулыбался. Засиял весь. — Послушай только, как они мне рукоплещут! Видал, а? — Лютик! — только сейчас произнёс Геральт, улыбаясь. — Сколько лет, сколько зим! Где же ты пропадал, пройдоха? И бард стал рассказывать. Горячо, живо и красочно, как умел только он. О своих походах, удивительных приключениях и дворцовых тайнах, о прекрасных девах в своей постели, важной роли придворного шпиона и о страшных военных стычках, которым он был свидетелем... Не рассказал он только о том, почему вот уже год назад покинул Геральта одним прекрасным июньским днём, не попрощавшись. Уже вечерело, когда Лютик, наконец, примолк. За время его затянувшегося вдохновенного рассказа друзья успели сплавить гуля, добраться до дворца, в котором прочно обосновался менестрель, и даже отужинать. Конечно, не с членами королевской семьи, а на кипящей жизнью дворцовой кухне, но именно это и было им нужно. Кружка слабого, но очень уж вкусного сидра в руке окончательно настроила ведьмака на мирный и спокойный лад и он удовлетворенно хмыкнул. — Мне этого не хватало, — мимоходом обронил бард, но тут же вновь замолчал. — Чего? — не понял Геральт. — Да хмыканья этого, говорю, не хватало. — Уже нехотя ответил Лютик. — А что ж ты тогда свалил от меня? Геральт чуть повернул голову от камина в сторону барда. Его глаза были полуприкрыты, как у большого сытого кота. А Лютик не знал, что ответить. Встречи с ведьмаком он этот год избегал очень уж старательно. Настолько старательно, что успел поверить, будто больше их пути и не пересекутся. И не позаботился о том, чтобы придумать красивую историю, которую сейчас бы как раз следовало выдать за причину его бегства. — Да ты знаешь, встретил одного знакомого полуэльфа тогда, возле дома ведьмы... — начал было он, но был прерван. — Так вот, значит, в чем дело? В Йеннифер? Она тебе никогда не нравилась. — Проницательность Геральта просто поражала. Обычно она была свойственна ведьмаку лишь чуть меньше, чем дубовому пню. — Да что мне твоя ведьма, Геральт? Сдалась она мне, ещё чего, — фыркнув для пущей убедительности, вымолвил поэт. — Говорю же, знакомого я встретил, ну а он о кое-какой помощи в Верховицах попросил, вот я и... — он неопределенно помахал в воздухе ладонью. — ...смылся. — Закончил за него друг. — Сделал ноги, ничего не сказав. — Геральт, ну Мантикору тебе в задницу! Я ведь тебе объясняю, что дело срочное было! В путь надо было пускаться немедленно, прям вынь да положь! — ощетинился Лютик. Геральт понаблюдал, как тот неосознанно заламывает запястья, потом сказал: — Я беспокоился, никак с тобой случилось что, — он чуть-чуть помолчал, не дождавшись ответа. — Только через месяц услышал первые слухи о твоих похождениях, а до этого и вовсе боялся, что ты скопытился где-нибудь в лесу. — Потрясающая, обезоруживающая ведьмачья откровенность! — Скажешь тоже! Я — и скопытиться! Да ты же знаешь, мне лес, что дом родной. На мху спать — одно удовольствие, — как-то неуверенно запротестовал бард, поглядывая из-под разлохмаченной челки. Ведьмак не стал спорить. Они сидели так ещё какое-то время, пока комнатка с камином совсем не опустела. — Я тебя совсем забыл представить ко двору, Геральт, — опечалился вдруг бард. — Как же мы тебе покои найдём, если никто и не знает, что ты здесь. — Не хочу я здесь ночевать, Лютик. Пойду на постоялый двор — аж два неплохих на вид проехал, пока гуля вёз. — Спятил? Тебе покои во дворце предлагают, а ты на клопах спать собрался? — Так ты и не предлагал, — усмехнулся ведьмак. — Сокрушался только, что не светят мне покои. Лютик вскочил, продолжая что-то болтать со скоростью прыжков голодной стрыги, из чего Геральт понял только одно: — В твоей комнате остаться? Разве так можно? — он ещё больше развалился в кресле, разморенный теплом. Даже летом в замке было холодно ночами. — Лютик, если тебе не спится, прекращай пялиться на меня. Я отлично вижу в темноте, если ты забыл, — и без того низкий голос Геральта был хриплым, будто он уже успел поспать и вновь проснулся. — Я не пялюсь, — прилетело в ответ. — Я-то тебя не вижу. — Что зенки вылупил тогда? Закрывай и спи. — Сплю, — Лютик повозился, высунул из-под одеяла одну ногу и, вздохнув, закрыл глаза. Надолго его не хватило — уже через минуту его веки снова затрепетали. — Геральт, а ты-то что не спишь? — Сплю, — ехидно раздалось ему в тон. Потом голос смягчился. — Ну что тебе, а? — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — бард не справился с распирающими его эмоциями и сел на слишком мягкой перине, отчего лежащего рядом Геральта немного подбросило и он заворчал. — Нет. — Последовал короткий ответ. Лютик уже думал, что на этом разговору конец, когда ведьмак проявил чудеса любопытства. — А ты? — И я нет, — неприлично бодрый для середины ночи менестрель снова уставился туда, где, как ему казалось, должно было быть лицо ведьмака. — Ты помнишь, как я поцеловал тебя как-то в лесу? Это было года два назад, мы тогда ещё с гномами пили, как кони. — Помню. — Почему ты тогда сказал, что я сдурел? — Лютик как-то застыл весь, перестал шевелиться и ерзать. Геральт помолчал. — Потому что ты мужик, Лютик. Потому что у тебя сосиска между ног. И потому что ты мой друг. Бард издал звук, напоминающий чихание или фырканье Плотвы в период охоты. — Держу пари, последнее бы тебя не остановило, будь я бабой. — Я, в отличие от тебя, не присовываю всем бабам на своём пути, — парировал Геральт. Его ночной надоедливый собеседник на время заткнулся. Потом снова начал возиться и вдруг уткнулся потной горячей башкой Геральту в плечо. — А что, если я тебя хочу? — выдохнул он в простыню. Так тихо, что человеческое ухо вряд ли бы что-то уловило. Ведьмак открыл снова было закрытые глаза. — Ты это чувствуешь, потому что бабы давно не было, Лютик? — Мы в замке, ведьмак, здесь повсюду бабы, да ещё какие... Нет. Нет, не поэтому. — Бард сглотнул сухо, рвано. Казалось, его взмокший лоб стал еще горячее. — Ты же должен чуять, Геральт. У тебя же ведьмачьи обострённые чувства, разве нет? — Хм, — раздалось рядом. За окном вякнула ночная птица. Лютик вздрогнул от неожиданности, а потом и оттого, что Геральт снова повернулся набок, лицом к нему. Певец немного отодвинулся, пытаясь разглядеть его в кромешной тьме покоев. И почувствовал, как здоровая ручища подгребает его к себе. Его лицо оказалось вжатым в каменную шею ведьмака. Тот все ещё молчал. Вдруг оробев, Лютик дернул головой и чуть сместился вверх. Почувствовал губы Геральта на своих, подрагивающих. Замер. И выкрутился из его объятий, как уж, приговаривая: — Щас, подожди, Геральт, секундочку. Побегал по комнате, разворошил свою сумку и зажег длинную свечу на столе. Вернулся, кинув на кровать какую-то склянку. — Я хотел тебя видеть, — буркнул он, снова подныривая под руку ведьмака. — И поэтому захватил масло, — улыбнулся тот. Помолчали. Потом Геральт каким-то неуловимым движением перевернул барда на спину и навис над ним, вдавив в перину. Он был очень горячий, горячее человека. А сердце под ладонью певца бухало куда медленнее. Слишком медленно. — Не могу поверить, — прошептал Лютик немного истерично. — Не могу поверить... Во что он там не может поверить, Геральту было уже плевать. Он целовал болтливый рот глубоко и ненасытно, задевая зубами о зубы. И глухо, низко рычал, словно один из его монстров, когда Лютик шкрябал его спину короткими ногтями. Лютик весь как-то открывался, будто распахнулись настежь всегда запертые ворота, а за ними был только ослепительный свет. Так чувствовал это Геральт. И ещё он чувствовал запах вожделения и влажной кожи барда. А тот певуче стонал ему в губы, в волосы, в шею. И пялился в неверном свете свечи своими глазищами на любовника, не моргая, но время от времени все же прикрывая веки от наслаждения. Завязки на штанах пришлось раздирать, потому что руки Лютика мелко тряслись и он никак не мог расправиться с узлом, люто чертыхаясь. Ведьмак справился со своими в мгновение ока и тут же снова навалился сверху. — Геральт... Во имя жопы Мелитэле, Геральт... Как же ты мне нужен, сволочь... Я так скучал по тебе, так скучал... — бормотал менестрель. Он говорил что-то ещё, нёс околесицу, перемежая её пошлостями. А Геральт то закрывал ему рот ладонью, пытаясь прервать этот поток, то кусал за подбородок, то просто целовал. Оглаживал тело так нежно, как Лютик в жизни не мог бы ожидать от этого здорового мужика в шрамах. И не касался стоящего колом члена. — Да сделай уже хоть что-нибудь, чертов ты ведьмак! — взмолился измочаленный ласками бард, чувствительно дёрнув Геральта за волосы. — Или тебе показать, где у меня задница? Впервые отчетливо застонав, Геральт метнулся к закатившейся под дальнюю подушку склянке и окунул в неё пальцы. Потом вернулся к распластавшемуся на спине Лютику и осторожно развёл его ноги в стороны, очень широко. Вновь навис над ним, опираясь на одну руку с забугрившимися на ней мышцами. И дотронулся до него. Скользнул пальцами внутрь, особо не церемонясь, но и не причинив боли. Лютик заметался, то насаживаясь на пальцы, то чуть отталкивая ведьмака. Стонал, вздыхал и не прекращал нести чушь. А потом перестал, как только большая головка коснулась его задницы и надавила с силой. Кажется, даже дышать перестал. Геральт медленно вошёл как следует, по самые яйца, шепнул: — Живой? — И убрал рукой мокрые волосы со лба барда. — Геральт... — низким напряженным голосом выдохнул Лютик и крепко зажмурился. Скукожился, отвернулся и закрыл лицо тыльной стороной ладони, потом сжал её в кулак. — Я больно тебе сделал? — нахмурился ведьмак и хотел было выйти, но бард вдруг обвил его ногами и прижался крепче. Убрал кулак и снова уставился в глаза, блестя своими, влажными. — Нет, дурак. Двигайся, гуль тебя грызи! — Он резво подмахнул бёдрами и оба невольно застонали. Когда от пота они уже буквально скользили друг по другу, а Геральт нашёл какой-то угол в его теле, от которого у Лютика туманилось в голове и сводило ладони, бард убедился, что даже ведьмаки не способны долбиться часами напролёт. Геральт басовито всхлипнул, вжался в Юлиана до синяков и кончил, не забыв помочь в этом и ему. Отстав всего на пару движений, бард простонал что-то и упал на подушку, а ладонь оставил прижатой к широкой груди напротив. Слушал сердце мутанта, не иначе. А потом они уснули. Точнее, уснул оттраханный бард. Хмурил брови во сне и трепетал ресницами, громко дышал, тыкался лицом в бок Геральта. И никак не убирал руку с его груди, будто она приклеилась. А ведьмак этой ночью не сомкнул глаз.