Убитый словом

— Ты только посмотри на нее. Развалилась как СССР, — Слава строит умиленное лицо, почесывая пузико любимой кошки, согреваясь ее громким урчанием лучше, чем выпитым недавно коньяком. Девушка смотрит на него тяжело и молчит, скрестив руки на груди. Когда все зашло так далеко? — Ни о чем не хочешь поговорить? — М? — Слава смотрит на нее, улыбаясь с налетом удивления, — Например? У нас что-то не в порядке? Взгляд пробивает насквозь. Улыбка сползает с лица — настолько чужое серьезно. Карелин берет кошку на руки, прижимая к себе, ощущая, что если не будет чувствовать под сердцем тепло пушистой, то совсем опустит руки. Играть святую невинность уже не было никаких сил, ведь усталость не сходила с лица его малышки уже несколько дней. Им правда надо было поговорить. — Может, скажешь сам? Или заставишь меня озвучить? — она хмурится, но не от злобы. Она вообще почти никогда не злилась на него — только волновалась, и он считал — зря. Только потом умом допирал, каким ебланом был, но, как и сейчас — слишком поздно. В какой-то момент их милую совместную фотку на телефоне сменила пикча из недавнего фотосета Локи. Разумеется она это заметила. И пару распечаток на стенах. И, по ее невольному совету, скрин, действительно поставленный в рамочку и красовавшийся на компьютерном столе. Слава думал, что это придаст ему сил, и правда, какое-то время он чувствовал прилив вдохновения глядя на скриншот. До тех пор, пока не начал довольно и тепло вздыхать, глядя на распечатку так же, как когда-то глядел на свою малую. В груди медленно разверзалась какая-то громадная пустота, и он уже не мог забить ее ни творчеством, ни любимой. Мог ли он называть ее так теперь? Под глазами залегли глубокие круги — спал он все меньше, все больше времени проводил в состоянии странного анабиоза, просто сидя перед экраном и созерцая. Знакомые интервью пересматривались по которому кругу, только слыша голос Романа и наблюдая его он мог ощущать мимолетный покой, что посещал его все реже. Жизнь, словно замок из песка, медленно рассыпалась, и он не понимал почему, не осознавал, в какой момент поступил неправильно — только смотрел, как все рушится, дрожащими руками пытаясь удержать как есть. И это работало. До сегодняшнего дня. Слава не выдерживает. — Да, я работаю курьером. Да, глупо. Но у нас есть деньги, это ведь хорошо, да? Нет проблем с студийкой, мы хорошо едим, квартира оплачена на ебаный год вперед. Разве это плохо? Я стараюсь для нас, — он смотрит тяжело, она хочет открыть рот, закрывает, ничего не сказав, и он знает, о чем она хочет сказать наперед, — Да, у меня есть запасная пачка на случай если примут менты. Да, есть бэк, если будут идейные. Нет только юриста, но это не проблема его найти, понимаешь? Все хорошо, — последнее он продавливает, кошка слабо дергается в руках — Карелин только сейчас понимает что, возможно, прижал ее слишком сильно. Целует пушистый лобик, гладит, словно извиняется, бережно опускает на кровать, зеркально складывает руки на груди в защитном жесте, вернув взгляд к чужому лицу. Грозно свел брови, состроил недовольное лицо, он выглядит уверенно и решительно, но внутри все крошится и обваливается в новообразованную пустоту. Он давно не испытывал страх, но сегодня. Да, пожалуй ему было страшно. Он знает, к чему все шло — они уже это обсуждали. — Ты обещал, что завяжешь. С наркотиками, — она сжимает губы в тонкую ниточку, и Карелину становится больно, — Обещал, что найдешь нормальную работу. Ради меня, — она смотрит ему в глаза, но видно — хочет отвести взгляд. Голос начинает подрагивать, и Славе хочется забить на все что он делал — обнять, прижать к себе, извиниться, больше никогда так не делать, но ком застрял в горле, и язык никак не хотел поворачиваться. Он виновато опускает взгляд, все так же хмурится, но в этот раз печально. Он мог скрутить этот мир в бараний рог ради них двоих, но с собой не мог поделать ничего, и это было самое неприятное. — Прости, — выдавливает он из себя тихо, понимая, что проебланил. Опять. Сколько раз они говорили об этом, и вот после того как он себя пересилил, все снова возвращается на круги своя. Вся его работа была проведена впустую, и он не мог понять одного — где он оступился. Девушка тихо вздыхает. — Я буду на связи. Ты тоже меня прости, но я больше так не могу. Я не смогу вытянуть это снова. Ссоры не будет. Она просто собирает вещи и молча уходит, Карелин еще несколько минут так и пялится на дверь пустым взглядом, чувствуя, как волны сносят еще одну башню его замка из песка, как что-то внутри обрывается. Они не порвали, наверное, и если он исправится то она вернется, но сможет ли он? Хочет ли он? Ночь проходит тихо. Еще дорога привычного порошка, попытки написать на бумаге хоть что-то, пугающая пустота в голове. Он словно выгорел за этот месяц, умом понимал — человек не может быть продуктивным всегда и на сто процентов, но так же и корил себя за свои тупняки каждый чертов раз, не желая давать поблажек, презирая свою лень. Биты уже даже не ищутся — все на что у него хватает сил — смотреть что-то на ютубе. Плевать что, когда он чувствует себя слишком подавленным просто включает что-нибудь где есть Рома, и все снова налаживается. Воспаленными от долгого сидения в темноте за ярким экраном глазами наблюдая за чужой мимикой он, глядя на широкую и, наверное, искреннюю улыбку, и сам невольно улыбается, фантомно ощущая как пустота чем-то затягивается. Рома милый, красивый, голос у него приятный, душа простая — человечья, и он его, блин, так хорошо понимал. Тексты чужих треков уложились в голове лучше чем свои собственные, Карелин не понял, когда именно, но ему было похуй. Вслушиваясь в чужой голос он довольно прикрывает глаза, оперев голову на руку, словно кот, которого чешут за ухом, и даже дышать уже не так сложно, и сердце словно слабее колотится внутри клетки из ребер. Когда это успело перерасти в фетиш? Он не знал. Слава никогда не мечтал о мужчинах, до определенного момента мысли его оставались вполне чистыми, и ограничивались обьяснением собственной одержимости как погоня за вдохновением — желание повторить успех, но, сжимая ладонью через шорты почти вставший член он очознал довольно яркую истину — пиздит как дышит он даже тогда, когда обращается сам к себе. Да, от уважения до симпатии не так уж и много, но ведь многие не переступают черту. Он сам, к примеру, никогда не дрочил на Летова, или Бабангиду, они для него оставались певцами души, а Локимин… Сначала, может, и был вдохновением, но потом это стало отмазкой дешевле, чем носки в фикспрайсе. Дешевой и пошлой, не имеющей ничего общего с реальностью, и все вокруг это понимали. Все, кроме него. Возбужденно облизывая собственные пальцы, представляя чужие, язык, губы, Карелин впервые за долгое время мастурбирует, влюбленно слушая чужой голос, жмурясь — остатки совести не позволяли смотреть на чужое лицо сейчас, но воображение у Славы всегда было охуенное. Рома всего на сантиметров десять выше его малой, поэтому представлять его рядом так удобно. Для Карелина он небольшой, хоть и вполне себе коренастый, и он, как ему кажется, знает его со всех сторон, но сейчас хочет представлять властным, доминантным. Воображает, как они зажимаются в гримерке после концерта — оба заведенные до невозможности, разгоряченные и живые, страстные до болезненных укусов, до синяков на теле от слишком крепко сжатых пальцев. Много что можно представить, но Слава почему-то вполне отчетливо воображает лишь как неумело, но очень старательно сосет чужой член под тихое порыкивание и одобрительный взгляд. Может потому что он младше, и в игре занимает место куда ниже, а может потому что сейчас просто хотел быть ведомым — кто знает. Пытаясь запихнуть в глотку собственные длинные пальцы Карелин давится, тихо рычит, возбужденно надрачивая, почти ощущая собственные фантазии, подрагивая от переполняющих ощущений. Чужой голос не в ушах, такое ощущение что вибрации передаваемые наушниками обрабатываются где-то в урчащем* сердце, пронизывая насквозь, оставляя тепло и невесомое ощущение безопасности. Словно все будет в порядке. К моменту когда струя спермы с силой бьет в собственную ладонь Слава уже изнасиловал себя настолько, что горло неприятно саднило, но ему это казалось приятным. Одурманенный этим спонтанным желанием, после оргазма Карелин потихоньку приходит в себя, налаживая дыхание, вытирая липкое семя с руки, свернув ютуб. До мозга все доходит в последнюю очередь, и, осознавая то, что сделал, Слава не чувствует к себе ничего кроме беспомощного отвращения. Словно трезвый смотрел на бардак, что учинил будучи пьяным, не представляя, как это убирать. Так и сидит пару минут, пялясь на клавиатуру пустым взглядом, донося до себя мысль, что это не вдохновение, чувствуя себя ужасно грязным, словно измазанным в мазуте. Он влюбился. Слава давится своими эмоциями, когда пишет новый текст. Давится словно рвотой, которую не смог сдержать, эмоций столько, что они хлещут куда-то через край, но до листа бумаги он может донести только крошечную их часть. Наплыв воспоминаний, новая-старая боль, снова мефедрон, снова бессонница и абсолютная пустота в голове. Все, что его успокаивает это чужие треки в плейлисте. Заслушанные до дыр, лицо Романа он уже, кажется, знает так, что может рисовать портреты по памяти, но это не мешает продолжать смотреть. Только так он чувствует в себе остатки былого покоя, только так он может заполнить эту пустоту внутри. Билет на последний концерт чужого тура — ради этого он даже решился поехать в другой город, все — чтобы увидеть своего возлюбленного кумира. Слава надеялся, что это приободрит его, даст ему сил хотя бы на творчество, а там, может, недалеко чтобы снова завязать, найти нормальную работу, что угодно. Ему просто был нужен любой толчок. Силы покидали словно вода — дырявую бочку, эмоции ушли, оставалась только пустота, на листах и в душе. Пустота, ощущение зависимости, и это не про наркотики. Засыпая каждый день на пару часов он надеялся только на то что проснувшись все это закончится и снова вернется на круги своя, даже не подозревая, что катится все глубже в бездну.