Второй шанс

Застонав, Дофельд Митака заставил себя пошевелиться. Медленно, сцепив зубы, он сумел приподняться над полом, перевернуться и принять сидячее положение. Металлическая стена, о которую он опирался, холодила спину даже сквозь одежду, и он прижался к ней ещё и затылком в надежде, что это поможет унять боль и звон в голове. Когда перед глазами немного прояснилось, Дофельд поднял дрожащую руку и неуклюже стёр рукавом свитера кровь из разбитой нижней губы, запачкавшую подбородок. Затем он осторожно ощупал собственные рёбра и зашипел: одно точно сломано; провёл ладонями по животу, по ногам… Прикосновение к правому колену заставило его вскрикнуть от острой боли. Но Митака всё же прощупал и его тоже, чтобы убедиться, что речь идёт не о переломе, а о сильном ушибе — колено даже немного распухло, а согнуть ногу не представлялось возможным. Его ноге и рёбрам досталось ещё на Сорине, когда Дофельд попытался оказать сопротивление охотникам за головами, которые внезапно окружили его на улице прямо средь бела дня. Однако попытка отбиться была заранее обречена на провал: он был один против четырёх здоровых, плечистых и, главное, до зубов вооружённых мужчин. Стрелять в него, они, правда, не стали — беглый офицер Первого ордена был ценнее живым, Сенат хорошо платил за возможность устроить показательный суд, — так что его просто унизительно быстро побили, скрутили и отволокли на корабль. И уже здесь, на своём звездолёте, наёмники решили устроить ему допрос с пристрастием, чтобы выведать имена и местонахождение его товарищей, других выживших офицеров. Митака упрямо отмалчивался, и в ход опять пошли кулаки. Хвала всем звёздам, он ничего не знал об остальных, но ему всё равно не поверили бы, если бы он это сказал. Поэтому оставалось лишь собрать в кулак всю оставшуюся у него волю и вытерпеть экзекуцию без единого стона или мольбы, как и полагалось офицеру Первого ордена, пускай и бывшему. В конце концов наёмникам надоело выбивать из него весь воздух, и они ушли из крохотной каюты-камеры, зловеще пообещав вернуться и продолжить чуть позже — всё равно путь от Внешнего кольца до Ядра неблизкий и надо же чем-то себя занять! Дофельд знал, что это не пустые угрозы: наёмники явно надеялись захватить ещё одного-двух пленников, чтобы получить большее вознаграждение. Знал он и то, что до смерти они его не забьют, опять-таки, из-за вознаграждения. Это его отнюдь не радовало, поскольку боль предстояла в любом случае, и Дофельд всё-таки предпочёл бы смерть от рук своих тюремщиков метафорическому позорному столбу, к которому его публично поставит Сенат или бывшие повстанцы. Хотя, конечно, быть избитым до смерти какими-то гнусными, бесчестными бандитами, фактически торгующими людьми, в этой тесной, грязной, гадкой металлической клетке без иллюминаторов — едва ли это смерть, достойная офицера, капитана звёздного флота Первого ордена и адъютанта самого генерала Армитажа Хакса… Дофельд горько усмехнулся последней мысли, покачал головой. Так много громких слов, званий, которыми он всегда гордился, и где он теперь? Во что превратился Первый орден, во что превратился он сам? Избитый, несчастный, не способный даже дать отпор измывающимся над ним негодяям… Каким же жалким, каким ничтожным он стал! Вновь застонав, Дофельд подтянул к груди левую, неповреждённую ногу и упёрся в неё лбом, остро переживая собственное унижение и беспомощность. Мелькнула мысль: хорошо хоть, что никто из товарищей не видит его таким. Хорошо, что генерал Хакс его таким уже не увидит.

***

Дофельд Митака родился в изгнании, в Неизведанных регионах, куда гранд-адмирал Слоун увела маленький, жалкий флот беглецов от Новой Республики. Дофельд был одним из десятков детей, последних детей Империи, которые росли и воспитывалось в её тени. Всё вокруг, вся их жизнь строилась по имперскому образцу, по её законам и обычаям, словно они находились на одной из планет Ядра, в самом сердце Галактики, а не в диких, плохо приспособленных для жизни мирах, которые колонизировали с большим трудом, ценой собственных пота и крови. Взрослые приучали детей к тому, что они должны быть всегда сильными, стойкими, выносливыми — только такие и могли выжить в Неизведанных регионах. Только такими, сильными, они могли отомстить за поражение, которое нанесли Империи и их родителям Альянс повстанцев и Новая Республика. Горечь, позор и гнев, вызванные этим поражением, стали лейтмотивом детства Дофельда и его сверстников. За время обучения в одной из воссозданных на обжитых планетах военной Академии, Дофельд лишился многих товарищей. Уход их, сломленных, не справившихся, не дотянувших, всегда проходил незаметно, все свидетельства их существования: немногочисленные личные вещи, фамилия и личный номер на личных шкафчиках — как и сама память о них, быстро стирались. Это считалось нормальным, само собой разумеющимся. Они все так жили, другой жизни они не знали и не должны были желать, чтобы не прослыть изменниками или слабаками. Они и товарищами-то друг друга не должны были считать — программа обучения в Академии поощряла конкуренцию, соперничество, а не дружбу, — а значит, и оплакивать павших, горевать по ним не имели права. Конечно, им рассказывали о том, что там, в оставшейся позади Новой Республике, к детям относятся иначе — что их жалеют, берегут, балуют, растят неподготовленными к взрослой жизни и к борьбе, несамостоятельными, нерешительными, жалкими… Кадет Митака, вместе со своими товарищами, заранее презирал их, тех пресыщенных, беспомощных и бесполезных детей по другую сторону космоса. Собственно, они даже не считали себя детьми. Они были кадетами, наследниками Империи, продолжателями дела своих родителей и наставников. Никто не относился к ним, как к детям — скорее, как к взрослым в маленьких пока телах, которые следовало поскорее взрастить, закалить и подготовить к будущей войне за Галактику. Но существовало нечто, что могло помешать этому блестящему плану. Были тревожные, предательские мысли, которые порой не давали Дофельду уснуть ночью и которые он старательно гнал прочь; некое чувство, которое он иногда замечал во взглядах других ребят, прежде чем те поспешно отводили глаза… Было сомнение, общее для них всех — сомнение в их жизненной цели, в их предназначении, в правильности и нужности того, к чему Дофельда и его сверстников готовили с самого детства. Все вокруг без конца твердили лишь о возрождении Империи, о возвращении былых власти, величия, могущества, но… Они, новое, молодое поколение, не знали Империи. Дофельд никогда, ни разу не видел планету-столицу, Корусант — только слышал рассказы о ней. Величественный, огромный дворец Императора, некогда бывший Главным храмом Ордена джедаев, здание Сената, бесконечные, охватывающие всю поверхность пересекающиеся линии улиц, проспектов, бульваров и площадей, гудящие в небе потоки воздушного транспорта и мириады ярких огней — всё это было для них, детей, подростков, а затем и молодых офицеров, просто сном, и притом чужим. Грандиозный космический флот, целые армады кораблей, включая исполинские звёздные разрушители, способные подавлять и подчинять воле Императора целые миры? Они никогда не видели их в действии. Огромная армия, полки, взводы, дивизионы, отряды и отряды штурмовиков в безупречной белой броне, офицеров в болотной и серой униформе и пилотов — в чёрной, вытянувшихся по стойке «смирно» во время торжественного парада или встречи Императора и его блистающей свиты? Военная техника, тонны, сотни тысяч единиц военной техники, включая знаменитые шагоходы АТ-АТ для наземных вторжений, бронебойные орудия, лазерные пушки, генераторы щитов, бомбы и мины, миллионы бластеров и винтовок — всё это великолепие, богатство, нескончаемые ресурсы, про которые старшие рассказывали им с таким восторгом и ностальгией… Где было всё это, когда Империя пала? Когда случилась Битва при Эндоре, когда были уничтожены первая, а затем и вторая «Звезда смерти», когда Империя начала сдавать позицию за позицией, планету за планетой в Галактике, и кому? Повстанцам, чьи человеческие и материально-технические ресурсы уступали имперским во много раз, а то и поднимавшим восстания местным, порой — буквально дикарям, вооружённым деревянными палками и луками? * Где была вся эта мощь, все эти силы Империи, когда она уступила Альянсу повстанцев? И главное — стоило ли после этого возрождать её, уже однажды проигравшую?.. О, это были очень, очень опасные мысли! Но полностью раз и навсегда избавиться от них оказалось попросту невозможно. Чем дальше, тем чаще, тем громче эти мысли звучали в голове, и — Дофельд знал это, — не у него одного. Наверное, виной всему было не только, даже не столько то, что никто из них, молодых, не видел старой Империи, а в том, что все они, наоборот, постоянно видели старых имперцев. В массе своей, за редкими исключениями, это были озлобленные, обрюзгшие, недалёкие и жестокие без надобности люди, неудачники, способные только ныть, жаловаться и вспоминать о днях былой власти и славы. В Неизведанные регионы сбежали не лучшие, не первоклассные офицеры, цвет имперской армии и флота, нет — те офицеры остались и погибли в сражениях с повстанцами и их приспешниками. Им же, детям, вроде Дофельда, в воспитатели и командиры достался третий сорт, резерв — те, кого за неимением выдающихся способностей и личных качеств держали на периферии, у самого Внешнего кольца, и которые, соответственно, смогли быстро улететь в Неизведанные регионы, за край Галактики. Некоторых особо ценных, важных офицеров, правда, успели эвакуировать с более близких к Ядру планет, уже практически захваченных повстанцами, но таких были единицы. И почти все они занимали высшие, командные позиции, так что кадеты нескольких Академий видели их вживую крайне редко. Вот так и получилось, что перед глазами у Дофельда и остальных были лишь жалкие старики, и эти старики без конца говорили о том, как они, молодые, проложат для них путь обратно в Галактику. Да, вдыхали они, многие сложат на этом пути головы, зальют его кровью своей и чужой, но что это значит, если высшая, главная цель — возрождение Империи — будет достигнута? Никакая цена не может быть слишком высокой! Долгое время: всё отрочество и юность — они, кадеты, соглашались с этим. Принимали свою судьбу безропотно, практически бездумно, слишком подавленные масштабами возложенной на них миссии. Но изнутри, исподволь незаметно нарастал внутренний протест, который к моменту завершения обучения созрел если не у всех, то у многих. Дофельд спрашивал себя, как спрашивали его товарищи: почему они должны сражаться и умирать за чужую мечту? Почему должны отстраивать то, что однажды уже развалилось, не удалось? Они хотели сражаться, они были специально для этого воспитаны, обучены — но сражаться за что-то новое, сильное, стоящее всех будущих жертв. За что-то своё. Именно Армитаж Хакс стал тем, кто дал им это, кто вдохновил их, заставил поверить, гордо расправить плечи и пойти за собой. Конечно, большинство кадетов знали, что у Старого Зверя, у самого главного чудовища, коменданта Брендола Хакса, о жестокости которого ходили легенды, имелся сын, Хакс-младший. Говорили, что своего единственного отпрыска комендант ненавидит и истязает даже больше, чем всех остальных вверенных ему кадетов, а некоторые и вовсе с уверенностью утверждали, что папаша давно уже замучил Хакса-младшего до смерти, что его и в живых-то уже нет. В это можно было поверить: методы воспитания старого коменданта удавалось пережить далеко не всем. Но Армитаж Хакс, вопреки всему, выжил. И не просто выжил, а сумел обратить на себя внимание самой гранд-адмирала Слоун, заручиться её поддержкой и покровительством — небывалая честь, учитывая, что Хакс-младший был действительно очень молод, а гранд-адмирал до сих пор командовала всеми их силами, всем их миром в Неизведанных регионах. Она сама ввела Армитажа Хакса в свой внутренний круг, в число самых приближённых, самых доверенных своих офицеров — с этого и начался его путь к вершине, к заслуженной славе. Армитаж Хакс стал символом, живым воплощением нового времени, свежего сильного ветра — и того внутреннего протеста против старой закоснелой власти, который созрел в его поколении. Они жаждали чего-то нового, своего — и Хакс предложил им Первый орден, новый порядок, удачно перенявший лучшее из того, что было в старой Империи, но решительно отринувший самые худшие её проявления, пороки и ошибки. Едва добравшись до программы подготовки штурмовиков после смерти своего отца (которого, по слухам, он сам же и сжил со свету; впрочем, никто по старому коменданту особенно не горевал), Хакс осовременил, модифицировал её, не знавшую изменений годами. Постепенно он схожим образом усовершенствовал многие другие программы подготовки, должностные инструкции, даже сам строгий, почти священный армейский устав. Он был умён, талантлив и деятелен. Больше всего ему нравилось совершенствовать технику и технологии — говорили, что он приложил руку к большинству модификаций, которые внесли в строение новых кораблей и вооружения. Но это было позже, а пока Дофельд и другие молодые офицеры жаждали не только новых звездолётов, техники, армии нового образца, нет — им не хватало высшей цели, смысла, веры в предстоящую борьбу за Галактику. Хакс, к тому моменту уже достигший звания майора, дал им и это. Первый орден, который они возводили и укрепляли все вместе, по его задумке должен был не возродить Империю, но создать новый режим, новый порядок вещей. И в этом порядке Внешнее кольцо, как и планеты Неизведанных регионов — те из них, которые уже были открыты и колонизированы, и те, которые ещё предстояло завоевать, — не будут забыты, заброшены и предоставлены самим себе. Все они видели, какой была жизнь в этих местах, отдалённых от благополучного, сытого Ядра — насилие всех форм, грабежи, работорговля и торговля спайсом, ужасающая нищета, голод, бесправие, беззаконие окружали их с самого детства, творились прямо у них на глазах. И ведь всё это началось ещё задолго до Альянса повстанцев, ещё при Старой Республике и ранней Империи! Принести, наконец, порядок, стабильность, процветание во всю измученную, искалеченную постоянными потрясениями и войнами Галактику — какая цель могла быть лучше, благороднее? Молодые офицеры и солдаты поверили в неё, молодые командиры поверили в неё, но главное, в неё искренне верил сам Армитаж Хакс. Это было в его речах, в его действиях, в его неустанной работе — высшая цель и вера в неё. Дофельд не уставал восхищаться им. Армитажем Хаксом нельзя было не восхищаться. Их первым полем боя стали Неизведанные регионы. На многих планетах — тех, где всем заправляли криминальные боссы, где царили абсолютное беззаконие, насилие, страх, — Первый орден встречали с изумлением и недоверчивой, осторожной радостью, быстро переходящей в благодарность и восторг. Местных жителей можно было понять. Так, на одной планете передовые отряды обнаружили так называемые бойцовские ямы, в которые швыряли, в основном, должников или чем-то не угодивших тамошним хозяевам бедолаг и заставляли драться друг с другом до смерти, рвать глотки зубами и ногтями, как диким зверям. А на другой планете правитель из печально известного клана Хаттов даже отстроил целую арену, где его рабы-гладиаторы сражались друг с другом или со всевозможными плотоядными чудищами на потеху многотысячной публике.** Мало кто из тех гладиаторов проживал больше нескольких месяцев. Гранд-адмирал Слоун, а вслед за ней и майор Хакс, к самой идее использования рабского труда относились резко отрицательно, а работорговцы, равно как и рабовладельцы, вызывали у них лишь презрение и ненависть. Поэтому Первый орден разбивал невольничьи оковы повсюду в Неизведанных регионах — и никто не встречал их с такой радостью и признательностью, как рабы. В этом, как Дофельд понял гораздо позднее, был свой разумный расчёт, выгода для Первого ордена, ведь многие освобождённые рабы впоследствии вливались в их ряды. Но даже если так — они всё равно делали доброе, правое дело! Дофельд, пару раз участвовавший в наземных операциях, однажды стал свидетелем тому, как командир их отряда, тогда ещё лейтенант Фазма, присела на корточки возле одной из освобождённых рабынь — тощей, диковатого вида девчонкой, настороженно наблюдавшей за солдатами исподлобья, — и кивком указала ей на стоявших на коленях надзирателей, которых удерживали на мушке в сторонке, спросив: «И что же нам с ними сделать? Есть идеи?». — А что, моё мнение кому-то важно? — огрызнулась девчонка и тут же спросила сама, с горьким, отчаянным вызовом: — Ты сделаешь, как я прикажу? — Нет, звёздочка. Приказы обычно отдаю я сама, — усмехнулась тогда лейтенант. — Но я дам тебе вот это и посмотрю, что ты сделаешь. Потому что, по-моему, у тебя таки есть парочка идей. И она вложила в руку удивлённой рабыни свой бластер и сама показала, куда нажимать, чтобы он выстрелил — и да, у девчонки были идеи насчёт надзирателей. А когда со всем было покончено, она, вместе с многими другими бывшими рабами, сама попросилась к ним, в Первый орден. Дофельд потом встречал её несколько раз, и она уже ничем не напоминала ту грязную, затравленную девчонку с рабскими кандалами на тонких запястьях и с ошейником на нежной шее. В такие моменты его вера в то, что они всё делают правильно, идут по верному пути, становилась особенно сильной. Разумеется, не на всех планетах Первый орден ждал тёплый приём, не везде их встречали, как героев и освободителей. Напротив, за многие завоевания им пришлось заплатить — людьми, временем и ресурсами, кораблями и техникой, которых и так отчаянно не хватало. Однако гранд-адмирал, майор Хакс, часто руководивший сражениями от её имени, и другие командиры были превосходными стратегами, и если Первый орден и нёс потери, то они, по крайней мере, почти никогда не бывали напрасными, а побед всё-таки было больше, чем поражений. И всё же, тот, первый этап войны обошёлся им очень дорого, во всех смыслах обескровил их. Из выпускного курса Дофельда, к примеру, не считая его самого, выжило всего трое человек. Но они сумели установить контроль над большинством известных им систем, и имя Первого ордена уже довольно громко звучало в Неизведанных регионах… И тогда к ним пришёл лорд Сноук. Он предоставил средства на постройку новых, современных военных кораблей, закупку техники и оружия, подготовку и обмундирование солдат — всего того, что требовалось, чтобы двигаться дальше, во Внешнее кольцо. Естественно, свои кредиты загадочный, появившийся буквально из ниоткуда лорд Сноук отдал им не безвозмездно — он желал стать Верховным лидером Первого ордена. А они и не предполагали, что у них вообще будет Верховный лидер… К счастью, лорд Сноук проникся их идеями и стремлениями, поддержал их. Мало кто из простых, рядовых офицеров видел его своими глазами, вживую, но из уст в уста передавали обещания новоявленного Верховного лидера: никакого возрождения Империи и восстановления власти Императора, только новый порядок — их порядок, закон и стабильность, которые они подарят Галактике, освободив её от власти коррумпированного, слабого и трусливого Сената и смутьянов-повстанцев. Только возмездие тем самым Сенату и Альянсу повстанцев, которое они принесут с собой на гребне огненной волны. Идея мести тоже пришлась по душе молодым офицерам. Они были поздними, последними детьми Империи — их изгнали, увезли, бросили и несправедливо позабыли там, в Неизведанных регионах. И никто не явился за ними, чтобы их спасти, ни один из любимых героев Галактики — ни Люк Скайуокер, ни Лея Органа, ни Хан Соло. Так почему бы им и не отомстить за все свои злоключения, за все лишения и потери, за все жертвы, что пришлось принести? Да, отомстить, а затем взять своё, утвердить в Галактике свой, законный порядок, своё право — такой и должна была быть их цель, в этом, на самом деле, и состоял смысл Первого ордена! В конце концов, чтобы построить что-то новое, нужно перед тем разрушить, а лучше — сжечь до основания старое. Лорд Сноук просто озвучил для офицеров и солдат то, что они знали и сами. Правда, говорили, что гранд-адмирал Слоун лорду Сноуку не верила и не доверяла. Но к тому моменту гранд-адмирал, что называется, здорово сдала — постарела, ослабела из-за многолетних испытаний и груза огромной ответственности, который так долго несла на своих плечах. Её голос больше не был единственно важным, решающим, и предложение лорда Сноука было принято. Кредиты полились, казалось, нескончаемым потоком, так что привыкшие к вечным ограничениям во всём изгнанники только диву давались. Конечно, майору Хаксу и другим командирам по поручению лорда Сноука пришлось какое-то время налаживать контакты с торговцами и производителями оружия. Но всё те же кредиты значительно ускорили процесс переговоров, а также обеспечили молчание их поставщиков до тех пор, пока Первый орден не будет готов заявить о себе на просторах Галактики. На дальних верфях для них строились новые корабли, на заводах спешно изготавливали различную военную технику, вооружение и броню для будущих солдат-штурмовиков, которых отбирали ещё детьми и растили в идеологии Первого ордена. Подготовка к войне за всю Галактику шла полным ходом. …По жестокой иронии судьбы, они потеряли гранд-адмирала прежде, чем обновлённый флот Первого ордена наконец-то вторгся в пределы Внешнего кольца. Женщина, которая сохранила их, последних детей Империи, которая вела их вперёд, вопреки всем лишениям и невзгодам, не дожила до того дня, когда они вернули бы себе Галактику. Незадолго до смерти гранд-адмирал, предчувствуя свой конец, распорядилась устроить для неё погребальную церемонию по старому флотскому образцу, как для простого солдата — кремировать, а прах затем развеять по космосу через открытый шлюз. Во время короткой церемонии прощания майор Хакс шагнул к носилкам с телом, — которые специально водрузили на лафет большой корабельной пушки, чтобы отдать должное гранд-адмиралу, как военному, главнокомандующему, — наклонился и, взяв в свои ладони безвольную руку в белой перчатке, на мгновение прижался к ней губами. Затем, уложив руку гранд-адмирала обратно ей на грудь, он отшагнул назад к почётному караулу. Идеально выпрямленная спина, приподнятый подбородок и выражение торжественной скорби на бледном сильнее обычного лице; никаких неуместных слёз, дрожи, слабости — гранд-адмирал могла гордиться им, своим воспитанником. Дофельд же навеки запомнил его в тот момент — настолько… прекрасным показался ему майор в своей безмолвной печали. Вскоре после кончины гранд-адмирала лорд Сноук повысил Хакса в звании и поручил ему, наравне с другими старшими офицерами, командование флагманом обновлённого флота Первого ордена, великолепным, смертоносным «Финализатором». К нему же были приписаны и лейтенант Фазма, и мичман Унамо, и сержанты Таниссон и Митака, и другие — все те, кому, по примеру почившей гранд-адмирала, предстояло составить внутренний круг Армитажа Хакса, его неофициальную свиту. На первых порах на «Финализаторе» хватало старых имперских офицеров, вроде тех же Пьюви и Брукса, которые вовсе не питали к «выскочке-Хаксу» тёплых чувств, так что окружить себя надёжными, проверенными людьми, обеспечить себе тыл было разумно и правильно. Кроме того, лорд Сноук прислал к ним своего протеже, некого магистра Кайло Рена, который прибыл на флагман в сопровождении банды неуправляемых, полусумасшедших грязных дикарей, именовавших себя Рыцарями Рен. В течение нескольких недель они буквально наводили ужас на весь экипаж «Финализатора» — на хорошо подготовленных военных, часть которых пережила жестокие бои за Неизведанные регионы! — а потом, хвала всем звёздам, убрались туда, откуда явились. Магистр Рен, правда, остался, но тогда, в первое время, он практически не попадался на глаза офицерам. Большую часть времени протеже лорда Сноука проводил в своей каюте — лишь время от времени его видели где-нибудь в коридорах корабля, либо в одном из тренировочных залов. Хотя на борту «Финализатора» присутствовали офицеры с более высокими званиями, реальная власть довольно скоро перешла к полковнику Хаксу, который добивался этого в равной степени своим трудолюбием, бесстрашием и абсолютной безжалостностью к соперникам и недругам. Сам Верховный лидер благоволил ему, выделял его среди других молодых командиров, как некогда гранд-адмирал Слоун — и вполне заслуженно, ведь Армитаж Хакс был образцовым, всецело преданным службе и крайне одарённым офицером. А главное, он был популярен среди других молодых офицеров — более популярен, чем остальные командиры, и уж точно намного более популярен, чем имперцы, их старые наставники и руководители, теперь всячески пытавшиеся пролезть на высшие должности в Первом ордене. Вдоволь насмотревшись на их ограниченность, самодурство, жадность, развращённость и бессмысленную жестокость, молодые офицеры жаждали видеть своим командующим полную им противоположность. Молодёжи импонировали сдержанность, строгость и аскетизм Хакса, его уважали за острый ум, смелость и трудолюбие. Люди тянулись за ним, подчинялись ему, несмотря на недостаток живости и обаяния, внешнюю холодность, которые кому-то другому вполне могли бы стоить популярности. Со стороны лорда Сноука глупостью было бы не воспользоваться этим и начать продвигать по службе кого-то, кому подчинялись бы не столь охотно, кого офицеры попросту не приняли бы — тем более что впереди их ждала война за Галактику. Внешнее кольцо оказалось миром настолько же диким и хаотичным, как и Неизведанные регионы, и проблемы у них были всё те же: равнодушие засевшей в Центральных мирах власти, беззаконие и власть криминальных боссов, нищета, преступность, работорговля, экономический и моральный упадок на многих планетах. Это была тёмная, опасная область, где обитатели не жили, а выживали с большим трудом. Тем не менее, жители Внешнего кольца, привыкшие считать себя гражданами Новой Республики, сопротивлялись войскам Первого ордена даже сильнее, чем обитатели Неизведанных регионов. Это был довольно опасный период для Первого ордена, невзирая на все новенькие корабли и оружие — если бы тогда Сенат отреагировал быстро и жёстко, если бы в помощь сопротивляющимся прислали хоть какие-то регулярные силы, армию, или если бы появился сильный, харизматичный лидер, который организовал бы людей на «освободительную войну» с захватчиками… Всё могло бы сложиться совсем по-другому, а уверенное продвижение Первого ордена могло быть если не пресечено в самом начале, то, по крайней мере, сильно замедлено. Но сенаторам, как водится, не было дела до проблем настолько отдалённых от Центральных миров систем и планет. А полковник Хакс ещё и мудро разделил их силы на небольшие группы, чтобы слухи о большой армии и флоте, явившихся из-за края Галактики, не переполошили Сенат раньше времени, так что никто не мешал их медленному, но верному захвату Внешнего кольца. Конечно, на некоторых планетах войскам приходилось действовать жёстче, решительнее, чем на других, но Дофельд, как и большинство других офицеров и солдат, понимал, что цель оправдывает средства. В конце концов Первый орден должен был дать всем этим несчастным маленьким мирам новую, лучшую жизнь, они были захвачены ради их же блага. Верховный лидер Сноук был доволен их успехами, и особенно — успехами полковника Хакса. Везде, куда бы он ни пошёл, на корабле или на поверхности очередной успешно покорённой планеты, полковника провожали либо восхищёнными перешёптываниями, либо полными ненависти взглядами и завистливым шипением сквозь зубы. Недоброжелатели говорили, что Хакс — наглый выскочка, что он непомерно амбициозный и надменный, а ещё мстительный и безжалостный, и что он готов добиваться своего любой ценой… Но Дофельд, как и многие другие, не считал эти обвинения сколько-нибудь стоящими. Что с того, что полковник был амбициозным и стремился к вершинам власти? Разве не к этому их всех приучали с детства — бороться друг с другом, впиваться соперникам в глотки ради собственного выживания и продвижения по службе? К тому же, амбиции и гордыня полковника Хакса были не беспочвенными — он был прирождённым лидером, превосходным оратором, стратегом, инженером. Он, в конце концов, был, по сути, создателем, вдохновителем Первого ордена — так кому, как не ему, должно было достаться место главнокомандующего? Разумеется, Хаксу не раз пытались навредить тем или иным способом: от доносов и специально подстроенных, заведомо провальных операций до прямых покушений на его жизнь. Но полковнику всякий раз хватало ума и изобретательности не попасться в западню, обыграть своих противников и избежать верной смерти. Да и преданные Хаксу офицеры тоже всегда были начеку, готовые защитить его. Дофельд был в числе тех, кто готов был отдать за молодого полковника жизнь — он не просто уважал его, не просто восхищался личными качествами и достижениями Армитажа Хакса, но буквально боготворил его. У себя в каюте, на специально отведённой для этого полке он собрал внушительную коллекцию датачипов с записями первых выступлений полковника и его голоснимками. Позднее к ним добавились и другие записи выступлений, и короткие ролики, снятые на полях сражений и кораблях Первого ордена с документальной или пропагандистской целями. Кроме того, Дофельд практически наизусть заучил, увы, скупую и сухую официальную биографию полковника Хакса и очень сожалел о том, что не может узнать о нём больше. Конечно, дополнительные сведения наверняка имелись у тогда уже достигшей звания капитана Фазмы, которая знала полковника ещё в юные годы в Академии. Но добыть их не представлялось возможным: она никогда не стала бы обсуждать своего командира с другими офицерами, особенно с офицерами низшего звания. Поэтому Дофельду пришлось удовлетвориться тем немногим, что могла предоставить общая база данных, отчёты по успешно проведённым операциям и выигранным сражениям, а также предисловия и пояснительные записки, которые полковник Хакс написал ко всем обучающим программам и частям Устава Первого ордена, в которые внёс изменения. Дофельду нравилось думать, что, изучая их, он лучше постигает мышление полковника, вникает в ход его мыслей. На самом деле, Дофельд был далеко не единственным, кто настолько тщательно изучал жизнь полковника Хакса. Многие молодые офицеры тоже смотрели записи его выступлений, читали внесённые им поправки и комментарии, даже пытались копировать его внешний вид и скупые, сдержанные манеры, а также строгий, почти аскетичный образ жизни. Причём среди подражателей, пристально следивших за каждым шагом полковника, были как те, кто искренне восхищался им, так и его лютые завистники, мнившие себя способными занять его место, мечтавшие найти способ повторить его успех. Забавно, что в тот период многие офицеры вдруг стали суровыми, молчаливыми и сдержанными, а их внешний вид как никогда точно, до последней застёгнутой пуговицы, соответствовал уставу — внешний вид, но не содержание, поскольку Армитаж Хакс, как с затаённым удовольствием и гордостью думал Дофельд, мог быть только один на всю Галактику. Дофельд тоже часто — слишком часто — наблюдал за молодым полковником. Он провожал его глазами на мостике «Финализатора», где тот любил расхаживать взад-вперёд, заложив руки за спину, либо во время высадки на очередной покорённой планете, когда полковник стоял перед своими батальонами с горделиво вскинутой головой и едва заметной торжествующей улыбкой на губах, или же в столовой, в офицерской комнате отдыха… да даже в одном из коридоров корабля! Полковник Хакс казался Дофельду совершенным, идеальным образцом офицера и человека: подтянутая, ладная фигура и красивое строгое лицо, безупречная осанка и отточенные движения, острый ум, стальная воля и все остальные выдающиеся качества. Когда полковник однажды признался вскользь, что уж кто-кто, а пилот из него никудышный, Дофельд сначала не поверил этому: ему казалось, что у его идеала, его кумира просто не может быть никаких недостатков или слабостей. Даже униформа полковника всегда выглядела безукоризненно, яркие рыжие волосы и под форменной фуражкой лежали волосок к волоску, а высокие сапоги были неизменно начищены до зеркального блеска — у него будто не было, в принципе не могло быть ни единого изъяна. И Дофельд следил и запоминал уверенный разворот плеч и ровную линию спины, задумчивый наклон головы, движения ресниц и чётко очерченных полных губ, холодный, надменный взгляд. В его представлении, в его сознании полковника всегда словно окружал свет, тёплое золотистое сияние, подчёркивавшее белизну кожи, удивительные огненные волосы и светлые ресницы. Ничего не могло разбить этот безупречный, кристально чистый образ. Со временем, Дофельд даже пришёл к выводу, что и маленькие, незначительные недостатки, которые он всё-таки подмечал у полковника, лишь выгодно подчёркивают его достоинства, его сильные стороны — от этого портрет командира, который Митака рисовал в своей голове, становился лишь ярче, объёмнее. В конце концов, даже у живого идеала должны быть мелкие неровности, а иначе он будет лишь пусть и искусной, прекрасной, но куклой, а не человеком, думал он. Порой бессонной ночью, лёжа на узкой жёсткой койке в своей маленькой каютке, раз за разом перебирая в памяти эти личные, тайные крупицы знания, он даже смел представлять… Осмеливался думать о том, что если бы полковник вдруг попросил… нет, если бы приказал ему… если бы даже просто посмотрел на него этим своим повелительным ледяным взглядом, от которого у иных офицеров буквально тряслись поджилки… то Дофельд с радостью, даже без какого-либо приказа, сделал бы для него всё, что угодно, всё, чего бы тот ни захотел. Разумеется, ничего такого полковник от него не захотел бы, не попросил и не приказал. Дофельд не был для него невидимкой, безымянным телом в униформе — полковник знал своих офицеров, особенно наиболее приближённых, в лицо, помнил их имена, даже изредка использовал какие-то детали их скудных биографий. Но кем был для него Дофельд Митака? Лишь одним из многих его людей, всего-то каким-то младшим лейтенантом, почти никогда не участвовавшим в наземных операциях, где можно было прославиться — или героически погибнуть в бою и запомниться хоть так. Влюбиться в полковника, желать его, пускай даже безответно, само по себе казалось неслыханной дерзостью со стороны Дофельда. Были и другие такие, как Дофельд, молодые офицеры, достаточно безумные для того, чтобы потерять голову от полковника Хакса. И он с лёгкостью мог бы получить любого из них… Но всегда оставался один. На космическом корабле, даже большом, равно как и на базе, все у всех на виду, все рано или поздно узнают друг про друга если не всё, то многое. Простые солдаты-штурмовики, да и, чего уж там, многие офицеры любили порой посплетничать о личной жизни товарищей, в особенности же — высших чинов, командиров. Однако с полковника Хакса, невзирая на его положение, славу и привлекательность, все эти слухи стекали, не намочив даже края его шинели. Никто никогда не видел, чтобы кто-нибудь тайком, после отбоя пробирался в сторону его каюты, и никто, кроме самого полковника, не покидал эту каюту утром, надёжно заперев за собой дверь. Ни про кого не шептались и не показывали пальцем — мол, да, да, смотри, вон та, светленькая или та, тёмненькая, это у неё с полковником… это она ему нравится… Правда, пару раз Дофельду всё же довелось услышать скорее предположение, чем сплетню, что в случае полковника Хакса это был бы «он», а не «она» — и напрасно, напрасно он это услышал! Ведь такая новость только подпитывала некую упрямую, идиотскую, немыслимую надежду, которой он сам стыдился и от которой никак не мог избавиться полностью. Но он хотя бы мог утешаться тем, что никакого «его» в жизни полковника тоже не было — по крайней мере, настолько долго и серьёзно, чтобы об этом заговорили. Напротив, они, его поклонники, сами с негодованием пресекали любые домыслы на корню. Да, полковник Хакс был недосягаем для любого из них, для кого-то одного. Но он был их командиром, их кумиром… В каком-то смысле он принадлежал им всем — и они оберегали его с ревнивым обожанием. Капитан Фазма, одновременно посмеиваясь и негодуя, называла их криффовыми фанатиками. Говорила, что они присвоили себе полковника, так вцепились в него, окружили таким непроницаемым коконом, что «как бы он, бедный, не задохнулся там, в вашем обожании!». Она, конечно, была права, и Дофельд понимал это, и стыдился и этого тоже. Пожалуй, даже если бы полковник Хакс и рискнул обратить на кого-то своё благосклонное внимание, обратить так, чтобы об этом стало известно — свора, иначе и не скажешь, его поклонников, чего доброго, разделалась бы со счастливчиком уже на следующее утро. Это было странное, лихорадочное помешательство, — не массовое, к счастью, но коллективное, — вызванное тем, как много значил полковник для Первого ордена, ореолом его успехов и власти, а также молодостью почитателей и ограниченностью их мира. Ну не по Люку Скайуокеру или Хану Соло им было сходить с ума, в самом-то деле? Но оно, это помешательство, это обожание, лишало полковника права на что-то нормальное, личное. Порой Дофельд даже с горечью думал о том, как же полковник Хакс, должно быть, одинок! Сколько давления, сколько непомерных ожиданий они все возлагают на его плечи, на которые и так давят лорд Сноук, дела Первого ордена и постоянная жёсткая конкуренция за право командовать… Накатывало мутное, отчаянное желание вскочить, наскоро одеться и помчаться на верхнюю палубу в каюту полковника, чтобы просто обнять его. Прижать его голову к своей груди в защитном жесте, успокоить, утешить, облегчить давящий на плечи груз… Но полковник Хакс, разумеется, вовсе не нуждался в его неуклюжих утешениях, как не нуждался и в сомнительной защите от жалкого хилого лейтенантишки — не его, стального, поддерживать и защищать. Прижать к себе его голову, ха! Да полковник пристрелил бы его за одну только попытку! Либо всадил бы ему в грудь нож. Даже в те дни, когда он между сменами ненадолго заглядывал в офицерскую комнату отдыха, полковник всегда оставался привычным собой — собранным, строгим, самую малость отстранённым. Он был застёгнут на все пуговицы, во всех смыслах. Разве что, с капитаном Фазмой полковник Хакс становился как будто чуть ближе, более открытым, вероятно — из-за совместного прошлого. Но здесь уже сама капитан всегда вовремя возвращала полковника в правильное русло одним-единственным: «Как скажете, сэр» или «Вы только отдайте приказ, сэр». Она никогда не поддавалась соблазну нарушить строгую субординацию, даже в часы отдыха — ещё один человек, будто отлитый из чистой дюрастали! — и не давала забыть о субординации полковнику. Казалось, он был ей за это даже признателен. Дофельд грезил о том дне, когда он сможет стать настолько же близким к обожаемому командиру. Но если полковник Хакс вызывал у него восхищение и трепет, то ставленник Верховного лидера, магистр Рен, наоборот — опасение, граничившее со страхом. К тому моменту экипаж «Финализатора» уже имел возможность оценить и его буйный, вспыльчивый нрав, и полное пренебрежение к дисциплине, и склонность применять грубую физическую силу в ответ на малейшее несогласие или просто не слишком быстрое согласие… И да, магистр Рен действительно владел Силой, что ничуть не улучшало дела — ведь для большинства офицеров Сила, а значит, и её носители, продолжали быть чем-то непонятным и подозрительным. Они были военными, прагматиками и реалистами, и вся эта магически-религиозная канитель с Силой, джедаями, ситхами казалась им бесконечно далёкой и какой-то нереальной, абсурдной и чуждой. Соответственно, магистр Рен также оставался для них чужаком, странным и непонятным, и они сознательно сторонились его. К тому же, магистр вызывал у большинства окружающих опасение и отторжение одним своим видом: одетый во всё чёрное, никогда не снимавший с головы чёрного же шлема-маски с вокодером, сильно искажавшим звучание его голоса… Говорили, что магистр Рен, как и лорд Сноук, не человек. Что он, возможно, даже не инородец, а машина, дроид — либо какое-то тёмное порождение Силы, ситхов или крифф знает кого ещё. Он навевал на офицеров, включая лейтенанта Митаку, настоящую жуть, а его непредсказуемость, невозможность понять, предугадать его действия, хотя бы увидеть реакцию по скрытому шлемом лицу, вызывала страх. Возможно, единственным, кто не боялся магистра Рена, был полковник Хакс. С самого начала он решительно отказывался трепетать перед статусом протеже Верховного лидера, способностями, световым мечом и разрушительными вспышками гнева магистра Рена, и всегда без колебаний возражал ему, призывал его к ответу за все учинённые разрушения, даже заступался за невольно угодивших под горячую руку подчинённых. Естественно, это только усиливало восхищение и уважение, которые питали к полковнику Дофельд и другие офицеры. Большая часть экипажа «Финализатора» относилась к магистру отчуждённо, с неприязнью и опаской, а то и с настоящим страхом — особенно те, кто, так или иначе, успел пострадать от его рук. Сам магистр, казалось, воспринимал такое к себе отношение, как должное. Во всяком случае, он не предпринимал ни единой попытки изменить ситуацию к лучшему. Но вот полковник Хакс, с его бесстрашием, фирменным сарказмом и тонкими, завуалированными насмешками над Силой и взрывным характером магистра, казалось, в равной степени раздражали и интриговали его тем, насколько они выбивались из привычного шаблона — и он снова и снова находил повод встретиться и сцепиться с ним по какому-нибудь поводу. Порой казалось, что других членов экипажа, других офицеров для магистра Рен не существовало вовсе, словно все они были для него невидимками, слишком незначительными и неинтересными, чтобы замечать сам факт их существования, но полковник… Полковник Хакс для магистра Рена существовал точно. Наблюдая за ними со стороны, Дофельд думал: этим двоим никогда не найти общий язык, слишком уж они разные по характеру, воспитанию, убеждениям… Как день и ночь, причём полковник в представлении Дофельда, разумеется, был днём. Затем, по прошествии некоторого времени, Дофельд начал думать — с большой осторожностью, поскольку магистр Рен, по слухам, был способен читать мысли, — что не такие уж они с полковником Хаксом, пожалуй, и разные. Они оба были смелыми, болезненно гордыми, своенравными и упрямыми, оба стремились к силе и власти и готовы были за неё бороться — теперь уже слишком похожие, чтобы когда-нибудь поладить. А потом, ещё какое-то время спустя, Дофельд с изумлением понял, что магистр Рен и полковник Хакс на самом деле странным образом ладят, понимают друг друга. Пускай с трудом, со спорами и ссорами, но они кое-как приходили к согласию, находили общее решение общих же проблем. Как правило, это решение исходило от полковника, но магистр, даже без особой охоты, соглашался с ним, а это уже многого стоило. Более того, несколько раз Дофельд видел и слышал, как в ответ на какую-то приглушённую расстоянием и вокодером шлема реплику магистра полковник едва слышно одобрительно фыркал или даже позволял уголкам губ чуточку приподняться — огромная для него вольность! А магистр, в свою очередь, мог испустить глухой, полный статических помех смешок после какой-нибудь саркастичной ремарки полковника. Может, лорду Сноуку не понравилось то, что полковник всё же сумел найти общий язык с его учеником, может, он начал опасаться их возможного союза и мятежа — либо какой-то недоброжелатель нашептал ему о такой вероятности. Но вот уже полковник Хакс и магистр Рен оказались соперниками, которые должны были наперебой всячески доказывать лорду Сноуку свою полезность и преданность. А тот открыто поощрял или, наоборот, порицал то одного, то другого, разжигая между ними зависть, практически ненависть — и хрупкое, неустойчивое взаимопонимание, которого им удалось достичь ранее, быстро сошло на «нет». Впоследствии, вспоминая то время, Дофельд не раз думал, что тогда-то, должно быть, и начался некий внутренний разлад, появились первые трещинки в прочном, казалось бы, здании Первого ордена, пока что слишком маленькие, незаметные и незначительные, чтобы кому-то пришло в голову попытаться всё исправить. Тем более что внешне дела у них шли вполне благополучно: силы Первого ордена подчинили себе самые большие, главные системы Внешнего кольца, вместе со многими маленькими обитаемыми планетами, закрепились на них, внедрили там свои порядки. «Финализатор» получил серьёзные повреждения в боях и был отправлен на верфи для срочного ремонта. А когда, отремонтированный и обновлённый, он вновь занял место флагмана их ещё увеличившегося флота, Армитаж Хакс поднялся на борт уже в звании генерала и в статусе официального командующего силами Первого ордена. Он стал самым молодым генералом в истории — на радость своим верным подчинённым и к вящей ярости соперников. Капитан Фазма даже взяла на себя смелость устроить по этому поводу небольшой праздник «только для своих», исключительно для внутреннего круга. Сам генерал согласился поднять вместе с ними первый бокал. Хоть он и старался держаться спокойно, с достоинством, было заметно, как сильно он гордится, радуется своему триумфу — и они, его офицеры, гордились и радовались вместе с ним, поскольку победы генерала Хакса были и их победами тоже. Правда, кое-что слегка омрачало их ликование: лорд Сноук, также официально, объявил магистра Рена со-командующим генерала Хакса. Недовольные этим решением офицеры, не осмеливавшиеся, впрочем, выражать своё недовольство открыто, — ведь это могло быть расценено, как мятеж против Верховного лидера, как измена, — устроили магистру нечто вроде скрытого бойкота, всячески давая понять, что своим командиром они его не считают, да и вообще воспринимают не слишком серьёзно. Магистр и сам провоцировал такое отношение своим несдержанным поведением и вспышками гнева, которые окружавшие его военные, приученные к строгой дисциплине и самоконтролю, воспринимали как детские истерики. Само собой, магистр чувствовал отношение офицеров, и оно только усиливало его гнев. Словно назло, он стал больше времени проводить на «Финализаторе» и вне своей каюты, срываясь на оборудовании и, главное, на людях чаще и хуже прежнего. Их общение с генералом превратилось в бесконечную ожесточённую грызню — они ни о чём не могли договориться, ни в чём не достигали согласия и только старались досадить друг другу как можно больше, как можно сильнее опозорить оппонента перед Верховным лидером Сноуком, за одобрение которого по-прежнему боролись. Магистр Рен, к тому же, теперь явно считал, что генерал обязан, как все остальные, подчиняться ему, бояться его и благоговеть перед ним из-за одного только владения Силой — он говорил об этом открыто. Генерал же держался с ним по-прежнему надменно-пренебрежительно, что приводило магистра в бешенство. Понятно, что толку от такого со-командующего было чуть, так что генералу Хаксу приходилось работать просто на износ. Держался он по-прежнему безупречно, исполнял свой долг без нареканий, но все доверенные офицеры знали и про сверхурочные смены на мостике, и про практически полный отказ генерала от какого-либо досуга, отдыха, и про огромное количество обязанностей, которые он взвалил на свои плечи, и про жертвование и так недостаточными часами сна ради работы над неким особым, тайным личным проектом, в подробности которого он никого не посвящал… К тому моменту большинство молодых офицеров, в том числе и Дофельд, уже избавились от безнадёжной, отчаянной и ревнивой влюблённости, от лихорадочной одержимости своим командиром — повзрослели, поумнели, вняли недовольству генерала Хакса их фанатичным отношением. Но они продолжали, каждый по-своему, любить его и беспокоиться о нём. А тут ещё и лорд Сноук пожелал, чтобы большая часть сил Первого ордена была брошена на поиски уцелевших джедаев, и особенно — легендарного Люка Скайуокера. Но какое им, военным, было дело до древнего противостояния разных сторон Силы, до всей этой грызни между джедаями и ситхами, или как они там себя называли? Они уже, фактически, покорили Внешнее кольцо Галактики, успели вторгнуться в пределы Среднего — завоевание шло полным ходом! О них уже говорили повсюду, даже апатичный Сенат, наконец, забеспокоился, а офицеры и солдаты, почуяв вкус крови, так и рвались вперёд, к новым сражениям и победам. Никто не хотел останавливаться и отвлекаться на поиски какого-то полумифического старого колдуна, но, вместе с тем, никто не смел ослушаться приказа Верховного лидера. Однако недовольство росло, а в казармах, внутри простаивавших без дела, без сражений батальонов штурмовиков начали пробиваться и опасные ростки сомнений в деле Первого ордена вообще… И тогда генерал Хакс представил на суд Верховного лидера «Старкиллер» — тот самый тайный проект, боевую станцию, в разы превосходящую даже знаменитую «Звезду смерти» Императора Палпатина, которую он, как оказалось, задумал давным-давно, над планами которой и корпел ночами. Верховный лидер, разумеется, остался доволен и дал разрешение начать строительство, которое, в свою очередь, позволило вновь собрать в кулак и сосредоточить все силы Первого ордена на важной общей цели. …«Старкиллер», безусловно, стал триумфом Первого ордена, кульминацией их многолетних усилий. Никто до них не создавал станцию, оружие такого масштаба и такой мощности, никто не мог даже представить себе, что это вообще возможно! Дофельд думал об этом, стоя на главном плацу и слушая торжественную речь генерала Хакса. Его слова, его голос были полны нехарактерных гнева, страсти, в них словно воплотились годы тяжких испытаний в Неизведанных регионах, унижение и злость их проигравших родителей и все мучения, через которые пришлось пройти им, последним, брошенным детям Империи. Речь генерала Хакса и огневая мощь созданной им станции обещали им и возмездие, отмщение за всё, и победу, и славу — целую Галактику у их ног. Дофельд дрожал от волнения и восторга, слушая громкий голос генерала, и не сумел сдержать потрясённого возгласа, когда главное орудие, наконец, исторгло из себя ослепительно красный луч смертоносной энергии. Уничтожить пять планет одним ударом! Разом стереть в прах и бесполезный, трусливый Сенат, и их не менее бесполезные, кое-как собранные нерегулярные войска, и флот! Они вошли в историю, в буквальном смысле выжгли себя в истории Галактики — и Дофельд невольно снова чуть-чуть влюбился в генерала Хакса за это. Тогда он не думал о том, что это значит на деле — не думал о миллиардах отнятых ими жизней, не представлял поле астероидов, в которое превратились цветущие, обитаемые планеты. Дофельд попросту не мог постичь весь масштаб того, что они сотворили тем выстрелом, поскольку мыслил тогда другими категориями. Для него, как и для всего Первого ордена, уничтожение системы Хосниан было, в первую и единственную очередь, блистательной победой над главными противниками в войне за Галактику, военным триумфом. Ведь что могло поделать против такой силы Сопротивление, значительно уступавшее в мощности даже старому Альянсу повстанцев? Со «Старкиллером» уничтожить и их тоже не составило бы никакого труда — всего-то сделать ещё один выстрел из исполинского лазерного орудия… Но он так и не был сделан, поскольку бойцы Сопротивления сумели уничтожить станцию. Это стало для Первого ордена страшным ударом. Помимо потери собственно «Старкиллера», они лишились огромного количества людей — лишь малая часть находившихся на станции офицеров и солдат успела эвакуироваться до чудовищного взрыва, — и вместе с ними, разумеется, ценной техники и оружия. Несколько больших кораблей, находившихся на орбите станции, также не успели вовремя совершить гиперпрыжок или хотя бы отойти на безопасное расстояние — их поглотила ударная волна. Уцелевшим же звездолётам, которые переходили в гиперпространство беспорядочно и поспешно, лишь бы скорее убраться от гибнущей станции, понадобилось больше недели, чтобы добраться до точки сбора на одной из резервных баз. На то, чтобы просто подсчитать все потери и составить списки погибших, ушло ещё несколько недель, а выжившие были совершенно деморализованы — шокированные, дезориентированные, не представлявшие, что делать дальше. Никто не винил в гибели станции генерала Хакса. Таниссон, друживший с кем-то из инженерного отдела, рассказывал Дофельду, что генерал устранил роковые недочёты, уязвимости в конструкции старой «Звезды смерти», которая послужила прообразом «Старкиллера». Если бы не предатель-штурмовик FN-2187, который провёл повстанцев в самое сердце станции и помог им заложить там взрывные заряды, то уничтожить её не удалось бы никогда. И всё же, именно генерал Хакс был главнокомандующим, — точнее, одним из двоих командующих, но доля ответственности магистра Рена почему-то никем не озвучивалась,— Первого ордена на момент уничтожения станции. Хуже того, эта станция, на строительство которой ушло невероятное количество ресурсов, как все знали, была его персональным проектом, его детищем — а значит, груз ответственности по умолчанию лежал на нём. Фактически, генерал Хакс попал в опалу, и даже тот факт, что он, по словам капитана Фазмы, сумел спасти тяжело раненого магистра Рена со «Старкиллера» за считанные минуты до уничтожившего его колоссального взрыва, не облегчил его участи. Верховный лидер Сноук не скрывал своего недовольства им, а давние соперники и недруги генерала вновь зашевелились, начали поднимать головы и подбираться ближе, нетерпеливо дожидаясь его окончательного падения. Дофельд, вероятно, навсегда запомнил тот момент, когда Верховный лидер, даже не присутствовавший на мостике лично, с помощью своей проклятой Силы швырнул генерала Хакса на пол, а потом ещё и протащил по нему вперёд, поближе к голопроектору и собственному изображению. Это было ужасно — такое неожиданное, жестокое нападение, такое кошмарное унижение, которому генерала подвергли на глазах у его подчинённых… Дофельд знал, каково это: не минуло и полутора месяцев с тех пор, как его самого Силой поднял в воздух за шею и притянул к себе магистр Рен, разозлившийся из-за плохих новостей, которые он, Дофельд, имел несчастье ему сообщить.*** Он слишком хорошо помнил свой страх, инстинктивную почти животную боязнь задохнуться в пережимающей горло невидимой хватке, и как потом, когда магистр, наконец, отпустил его, ещё какое-то время лежал, скорчившись на холодном полу, надсадно кашляя и содрогаясь всем телом. В таком состоянии его и обнаружил патруль штурмовиков, прибывший по сигналу тревоги от одной из консолей, которую магистр Рен в приступе ярости изрубил световым мечом. И униженному, шокированному Дофельду ещё и пришлось просить солдат помочь ему подняться на ноги и дойти до лазарета! Но худшим из его воспоминаний было ужасное чувство абсолютной беспомощности, уязвимости перед силой, способной поднимать его в воздух и трепать, словно безвольную куклу. Одно это воспоминание заставило его застыть, буквально окаменеть за своей рабочей консолью, вперив невидящий взгляд в носки собственных сапог. А когда генерала Хакса с размаху швырнуло на пол и он коротко вскрикнул от боли, то Дофельд вздрогнул и крепко зажмурился, разрываясь между страхом и отвращением к самому себе. Ему было до одури страшно ненароком встретиться взглядом с лордом Сноуком, чем-то прогневить его и вновь подвергнуться воздействию Силы — и при этом отчаянно стыдно перед генералом, которого он обязан был защищать хоть бы и ценой собственной жизни, а не сидеть на стуле в сторонке и трястись от ужаса. Пока генерал торопливо оправдывался перед Верховным лидером, практически умоляя дать ему ещё один шанс, Дофельд решился открыть глаза, чуть приподнять голову и осторожно обвести взглядом мостик — лишь для того, чтобы увидеть такие же склонённые, бледные лица своих товарищей. Значит, вот она, цена их уважения, любви и преданности генералу Хаксу! В час нужды все их клятвы, как оказалось, не стоили и ломаного кредита — а иначе, стали бы они все сидеть здесь, оцепенев от страха, и покорно слушать, как их обожаемого командира возят по полу, причиняют боль и унижают при всех? Неужели генерал ошибся в них, неужели все они оказались вовсе ни на что не годны? В груди Дофельда словно что-то бухнуло и разорвалось, плеснуло горячим изнутри, и он, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, начал вставать со своего кресла. Дофельд не знал, что собирался сделать, что он в принципе мог сделать против Сноука, Верховного лидера Сноука, способного на расстоянии швырять людей об пол, словно игрушечных? Но он должен был, обязан был предпринять хоть что-то, хоть как-то помочь своему генералу! Боковым зрением он заметил, что Таниссон, видимо, обративший на него внимание, ахнул и дёрнулся со своего места, чтобы его остановить, но не успел. Вместо него безумный, самоубийственный порыв Дофельда пресекла капитан Фазма — её тяжёлая рука в бронированной перчатке резко опустилась ему на плечо и буквально втолкнула его обратно в кресло, а потом ещё и крепко сжала, не давая подняться снова. — Не вздумай, идиот, — прошипела капитан, почти не размыкая губ, глядя не на Дофельда, а строго прямо перед собой. — Этот противник никому из нас не по зубам, а генералу всё равно не привыкать. «Не привыкать», — повторил про себя Дофельд. Среди офицеров давно ходили слухи о том, что во время личных аудиенций Верховный лидер не стесняется наказывать с помощью Силы и своего горе-ученика, и генерала Хакса. Но Дофельд всегда полагал, что так просто злословят его недоброжелатели — а теперь, выходит, получил подтверждение обратного… Он снова попытался вскочить, но капитан Фазма так впилась пальцами в бронированной перчатке ему в плечо, что, даже несмотря на плотную униформу, от боли на его глазах выступили слёзы. Пришлось подчиниться. К счастью, Верховный лидер не стал продолжать свою экзекуцию, удовлетворённый сообщением о том, что у Первого ордена есть алгоритм, который позволит выследить и уничтожить немногочисленные корабли повстанцев. Генерал Хакс, вместе со своими инженерами и программистами, опять совершил невозможное — нашёл способ отслеживать перемещения звездолётов прямо в гиперпространстве, которое всегда считалось непроницаемым для какого бы то ни было сканирования и отслеживания. Теперь Сопротивлению некуда было бежать, негде прятаться: за уничтожение «Старкиллера» и подрыв звёздного разрушителя командора Кеннеди их ждало полное истребление. Дофельд полным сострадания взглядом проследил за тем, как генерал выпрямился, утёр кровь с разбитой об пол нижней губы и, на мгновение скривившись от боли, прижал правую ладонь к рёбрам. Но стоило присутствовавшим тревожно зашептаться, как он тут же выпрямил спину ещё сильнее, сцепил руки за спиной и, резко развернувшись на пятках, прошёл к центральной консоли уверенным, чеканным шагом. Одного его взгляда хватило, чтобы шепотки на мостике мигом смолкли, и все, включая Дофельда и застывшую возле него капитана Фазму, вернулись к выполнению своих обязанностей — словно ничего и не случилось. Однако, с усилием вновь сосредотачиваясь на светящемся экране перед собой, Дофельд впервые подумал о том, что, — вопреки накрепко вбитому в его голову армейскому уставу, — слово «мятеж», пожалуй, звучит не так уж и страшно. Благодаря новому алгоритму их передовой эскадрилье удалось обнаружить и постепенно, один за другим уничтожить практически весь небольшой флот повстанцев. Это было долгое-долгое преследование, державшее всех в напряжении на протяжении многих часов: генерал Хакс и другие старшие офицеры опасались какого-нибудь подвоха, какого-то отчаянного шага со стороны повстанцев. И вот, когда эта смертельная гонка, наконец, подошла к концу, когда все основные корабли Сопротивления были уничтожены мощными орудиями «Супримаси» — исполинского судна лорда Сноука, который пожелал лично засвидетельствовать полное истребление противников, — и большинство офицеров расслабились, повстанцы и совершили тот самый отчаянный шаг. Один из их командиров, — адмирал Эмилин Холдо, как выяснилось впоследствии, — направила последний остававшийся целым крупный звездолёт Сопротивления в гиперпространство прямо сквозь «Супримаси». Никакие, даже самые мощные щиты не сумели бы защитить корабль от такого удара — его буквально разодрало в клочья. Если бы не моментально опустившиеся между отсеками толстые дюрасталевые переборки, погибли бы все, кто находился в тот момент на борту. Но всё равно, множество людей вышвырнуло наружу, в абсолютный вакуум космоса, либо задавило рухнувшими частями внутренней конструкции, либо они стали жертвами бушевавшего на борту огня от разорвавшихся генераторов, орудий, консолей и двигателей… Дофельд, который в момент катастрофы находился в главном ангаре вместе с капитаном Фазмой и генералом Хаксом, — туда для показательной казни доставили предателя-штурмовика FN-2187, истинного виновника гибели «Старкиллера», и его сообщницу, девчонку-повстанца, — наверняка тоже погиб бы, если бы не верный Таниссон. Это он вытащил шокированного Дофельда из-под пылающих обломков находившихся в ангаре истребителей и буквально на себе донёс его до эвакуационного шаттла. Кто-то помог и генералу Хаксу — тот сразу же, согласно протоколу, поспешил на верхнюю палубу, в апартаменты лорда Сноука, чтобы помочь ему безопасно покинуть гибнущий звездолёт. …Крушение «Супримаси» унесло жизнь многих солдат и хороших, честных и верных офицеров, среди них — и жизнь капитана Фазмы, что стало серьёзным ударом для внутреннего круга генерала Хакса. Хуже того, воспользовавшись неразберихой, девушка-джедай Рей, которую удалось повторно взять в плен чуть ранее, напала на лорда Сноука и его Преторианскую гвардию, и, несмотря на усилия находившегося там же, в зале для аудиенций, магистра Рена, убила их всех. Так Первый орден лишился своего Верховного лидера. Но главным потрясением для офицеров стало даже не это, а то, что его место немедленно занял Кайло Рен — генерал Хакс объявил об этом, как только закончилась эвакуация. Сообщая о гибели лорда Сноука и передачи власти, генерал то и дело неосознанно тянулся пальцами к высокому воротнику своего мундира и часто сглатывал, и Дофельд, которому эти «симптомы» были знакомы, заподозрил, что передача этой самой власти произошла далеко не мирным путём. Большинство офицеров, и старших, и младших, были шокированы и даже возмущены тем, что новым Верховным лидером стал бывший магистр Рен. Верные генералу Хаксу люди, естественно, видели на высшей должности именно его, у других были свои фавориты среди командиров. Но, в любом случае, следующим Верховным лидером должен был стать один из их среды, один из военных, офицеров — и уж точно не магистр Рыцарей Рен, вообще не входивших в состав Первого ордена, не космический колдун, использовавший свои особенные силы, чтобы вредить, в том числе, собственным подчинённым! Что с того, что он был учеником почившего Верховного лидера? Эта должность, это звание не было наследственным, на что чётко указывал Устав Первого ордена. Собственно, такого звания и вовсе не существовало до появления лорда Сноука, который потребовал его в обмен на свою финансовую поддержку, и было бы логично, если бы он остался первым и последним Верховным лидером в истории Первого ордена. Они вполне могли бы вернуться к высшему званию главнокомандующего, как это было во времена гранд-адмирала Слоун… которая была права, тысячу раз права, не желая связываться со Сноуком, не доверяя ему! Теперь они, командиры, офицеры, даже простые солдаты, не доверяли Кайло Рену и не желали видеть его своим Верховным лидером, но поделать, увы, ничего не могли. Даже после фиаско на Крейте, когда его необдуманные действия привели к тому, что наземные силы Первого ордена не смогли добить последних остававшихся представителей Сопротивления — хватило нескольких раз, когда лорд Рен попросту задушил Силой посмевших открыто выразить своё неудовольствие офицеров, чтобы остальные в страхе замолчали и склонили головы. Новый Верховный лидер ясно дал понять, что не потерпит ни малейшего несогласия со своими решениями, а любого, кто осмелится выступить против него он, не задумываясь, убьёт на месте. Для Первого ордена наступили тёмные времена. В отличие от лорда Сноука, предпочитавшего всегда быть в курсе всех дел Первого ордена, Верховного лидера Рена, казалось, не особенно беспокоили такие «мелочи», как текущая стратегия, планирование операций, реорганизация войск и флота, финансирование, переговоры с поставщиками продовольствия, вооружения, техники, вербовка и подготовка нового поколения штурмовиков, установления дипломатических отношений с представителями власти на добровольно перешедших под влияние Первого ордена планетах и организация колонизации захваченных силой и многое-многое другое. Рассказывали, что во время брифингов с высшим командным составом новый Верховный лидер с трудом сдерживал скуку — или раздражение, если кто-нибудь осмеливался настаивать на его вовлечении в решение той или иной задачи. Офицеры не напрасно всегда считали Кайло Рена чужаком — он им и был, и проблемы и нужды Первого ордена также, очевидно, были ему чужды. Зато он явно был крайне заинтересован в поимке той самой девушки-джедая Рей — на её поиски были брошены большие силы, сообщение с её описанием и обещанным баснословным вознаграждением разослали во все подведомственные Первому ордену системы и регулярно транслировали на открытых каналах в Голонете. Многие ожидали, что Верховный лидер избавится — вполне буквально — от генерала Хакса при первой же возможности. Всем было хорошо известно об их многолетнем яростном соперничестве, в последние годы перешедшем практически в открытую вражду. Однако лорд Рен, по всей видимости, нуждался в генерале. Он не только не избавился от него, но и, по большому счёту, взвалил на него решение всех текущих вопросов: управленческих, организационных, разведывательных, технических, финансовых, дипломатических и прочих. При всей сумасшедшей работоспособности и выносливости генерала Хакса, даже при том, что он и прежде, всегда выполнял гораздо больший, чем ему полагалось по должности, объём работы, эта новая ноша оказалась для него практически непосильной. Раньше он мог хотя бы часть из них делегировать капитану Фазме и нескольким другим старшим офицерам, но все они либо погибли во время уничтожения «Старкиллера», а затем и «Супримаси», либо по приказу лорда Рена были переведены с флагмана на другие корабли. Отчаянно нуждаясь хоть в каком-то помощнике, доверенном лице, генерал Хакс повысил Дофельда в звании и назначил его своим адъютантом — сбылась главная мечта его юности. Однако радость и гордость от нового назначения оказались омрачены тем, в каком плохом состоянии пребывал генерал. Работая едва ли не круглосуточно, за исключением двух-трёх часов сна, которых явно было недостаточно для того, чтобы полностью восстановить силы, он быстро довёл себя до крайнего истощения. А Верховный лидер Рен, к тому же, всячески измывался над ним, нещадно критикуя, публично унижая и высмеивая за каждый, даже самый незначительный и легко поправимый промах, за любую мелочь, которую генерал, по причине крайней усталости, невольно мог упустить из виду. Он также позволил старым имперским офицерам, пережившим все чистки, вернуться на свои прежние должности, и они быстро вновь наводнили новый флагман. Стремясь выслужиться перед Верховным лидером и отомстить некогда сместившему их генералу, они с удовольствием присоединились к его травле. Дофельду тяжело и больно было видеть своего генерала таким — измученным, издёрганным, с нездорово бледным лицом и почти что чёрными кругами под глазами. По большому счёту, его работа адъютанта сводилась к тому, чтобы каждый вечер, а точнее, каждую глубокую ночь уговаривать генерала пойти, наконец, в свою каюту и хоть немного поспать, или нормально поесть, или сделать небольшой перерыв в работе. Несколько раз, когда генерал Хакс не был уверен в твёрдости собственной дрожащей от перенапряжения руки, Дофельд сам делал ему инъекцию стимуляторов, позволявших продержаться на ногах ещё одну или две смены. К счастью, генерал хорошо знал, как легко впасть в зависимость от таких препаратов, и старался прибегать к ним не слишком часто. Тогда Дофельд ещё думал: они справятся. Тешил себя надеждой, что со временем, постепенно всё снова наладится: Верховный лидер Рен успокоится, перестанет мстить генералу Хаксу за их прежнее соперничество и поймёт его важность для Первого ордена. И тогда они с генералом, опять-таки, для блага Первого ордена всё же сумеют договориться, заключить какое-нибудь соглашение. Лорд Рен избавится от двуличных старых имперцев и молодых офицеров-подхалимов, бездарей, которые только и умеют, что льстить и подличать — и тогда, под предводительством своего могущественного Верховного лидера и гениального генерала, они подчинят себе всю Галактику, до конца, как и должны были. Пускай сейчас, из-за всех потрясений и смены власти, они утратили контроль над некоторыми захваченными ранее системами, пускай никак не желающее сдаваться Сопротивление опять начало набирать силу — всё это мелочи. Незначительные помехи, которые будут устранены быстро и эффективно, как только Верховный лидер Рен опомнится, а генерал Хакс хоть немного восстановит силы и власть в Первом ордене. Нужно только продержаться до того времени… А потом Император Палпатин во всеуслышание объявил о своём возвращении, и всё окончательно полетело к криффам. Верховный лидер Рен, до того направлявший усилия всей их разведки на поиски Рей — которая, по крайней мере, состояла в Сопротивлении и несла ответственность за смерть лорда Сноука, — теперь уже все практически все силы Первого ордена бросил на поиски восставшего из мёртвых Императора. Все экипажи кораблей, все наземные подразделения, все шпионы, лазутчики, разведчики, все связисты и пилоты конвоев получили одни и те же приказы — разыскивать Палпатина повсюду, обыскивать каждую пядь земли каждой доступной войскам планеты, допрашивать всех, кто может что-либо знать, мониторить все звуковые сообщения и частоты. Многие бойцы были отозваны со своих текущих миссий — невзирая на их важность — и направлены в уже известные старые резиденции и убежища Императора, чтобы, на всякий случай, проверить и их тоже. Лорд Рен лично возглавлял некоторые из этих рейдов — особенно те, которые проводились в местах, хоть как-то связанных с Силой, с джедаями или ситхами. Поначалу казалось, что вся эта лихорадочная, кипучая деятельность преследует благую цель — лорд Рен якобы прилюдно поклялся своими руками отправить Палпатина в преисподнюю, теперь уже наверняка. Но Дофельд замечал, что генерал Хакс встревожен больше обычного: казалось, его пугала перспектива личной встречи их Верховного лидера с Императором. — Этот человек манипулировал всей Галактикой задолго до того, как все мы появились на свет, — сказал он, когда Дофельд решился спросить его о причинах тревоги. — Кто знает, как он может повлиять на Рена… то есть, на Верховного лидера Рена, если они встретятся лицом к лицу? Лично я предпочёл бы, как только удастся обнаружить логово старого упыря, стереть его с лица земли орбитальной бомбардировкой… И затем ещё одной бомбардировкой, для верности. Но встретиться с ним лично, на его территории, чтобы он мог как угодно заморочить голову… Нет, это слишком опасно. Весь Первый орден может оказаться в опасности — вот, что меня тревожит, капитан Митака. Интуиция не подвела генерала Хакса. В конце концов, Верховный лидер Рен отыскал способ найти убежище Палпатина — им оказалась планета Экзегол. Верховный лидер Рен отправился туда один, наотрез отказавшись от сопровождения. А после его возвращения всем офицерам и солдатам объявили, что Первый орден вскоре соединится с собственным флотом Императора Палпатина и, в перспективе, станет флотом новой Империи. Не успел Дофельд прийти в себя после шока, вызванного этой новостью, как на него обрушилось ещё одно, даже более тяжёлое потрясение: Верховный лидер Рен своим указом лишил генерала Хакса личного адъютанта; капитан Дофельд Митака должен был немедленно проследовать на новое место службы, звёздный разрушитель «Разящий». Очевидно, во время совещания, созванного сразу после возвращения лорда Рена с Экзегола, генерал умудрился чем-то его прогневить, — вероятно, каким-нибудь несвоевременным замечанием или колкой репликой, — и тот решил лишить его последнего преданного офицера. Для Дофельда это стало болезненным ударом. Ему нравилось помогать генералу, заботиться о нём, он гордился своей должностью адъютанта. И уж точно ничем не заслужил этого, по сути, изгнания с флагмана, этой поспешной ссылки — даже если лорду Рену не нравилась преданность Дофельда генералу Хаксу, его послужной список всегда был безупречным, а преданность Первому ордену в целом ни у кого не вызывала сомнений. Его наказывали ни за что, без малейшей на то причины, что было обидно вдвойне. Но ещё больше, чем эта личная горькая обида, Дофельда ранило то, что он должен — вынужден, обязан, он просто не мог ослушаться приказа! — оставить генерала Хакса одного. Кто присмотрит за ним, кто уговорит его прервать работу и отправиться спать, кто подсунет ему разогретый пищевой паёк, предварительно удостоверившись, что никто не сумел подсыпать туда яд? Ведь на флагмане не осталось верных генералу старших офицеров, лишь старые имперцы со своими прихлебателями и молодые недруги, соперники Хакса, которые уничтожат его с ещё большей радостью! Когда Дофельд покинет корабль, генерал Хакс останется с ними один на один, ведь капитана Унамо перевели на другой корабль несколькими днями ранее. Конечно, на борту ещё оставались уважавшие его, помнившие о его заслугах офицеры, но именно Унамо и Дофельд были последними, кто входил в некогда такой сильный и сплочённый «внутренний круг» генерала Хакса. …В их последнюю встречу, перед самым отбытием Дофельда на «Разящий», генерал Хакс показался ему доведённым до отчаяния, до последней крайности. Нет, внешне он держался, как обычно, безукоризненно, но было в его глазах, в его взгляде что-то такое… Дофельд уже видел людей с таким взглядом, и они, эти люди, как правило, вскоре совершали нечто непоправимое, страшное. Вид генерала настолько встревожил, даже испугал его, что Дофельд сделал то, чего в обычных обстоятельствах не сделал бы никогда. Отбросив всякую субординацию, он уронил на пол сумку со своими вещами и порывисто схватил генерала за руку, крепко обхватил обеими ладонями его правое запястье и заговорил, торопливо и сбивчиво, умоляюще заглядывая ему в глаза: — Генерал, сэр, всё будет хорошо! Всё наладится, мы все вернёмся сюда, к вам, и вы станете нами командовать, и тогда Первый орден вновь обретёт свою силу и славу и… Вместо того, чтобы немедленно вырвать из судорожного захвата Дофельда свою руку и, вероятно, сразу же назначить ему дисциплинарное наказание, — то есть, повести себя правильно, как прежде, — генерал Хакс остался неподвижен, позволяя своему уже бывшему адъютанту сильно, наверняка неприятно сжимать собственное тонкое запястье. Он только коротко рассмеялся, хрипло и как-то безрадостно, словно слова Дофельда показались ему удачной шуткой, но на искренний, весёлый смех не осталось сил. — Первого ордена больше нет, — спокойно, как-то буднично сообщил он Дофельду, отсмеявшись. — Нет больше ни силы, ни славы, и уже никогда не будет. Единственное, что ещё можно сделать — это поскорее подтолкнуть его к краю, чтобы прекратить эту мучительную агонию одним махом… Чем я и занимаюсь уже некоторое время, — губы генерала внезапно изогнулись в странной, жутковатой ухмылке, в светлых глазах мелькнуло что-то нездоровое, лихорадочное, почти безумное, что напугало Дофельда ещё больше. Очевидно, генерал Хакс заметил его испуг и немедленно постарался успокоиться — осторожно высвободив руку из захвата, он чуть отстранился, прикрыл глаза и глубоко вдохнул-выдохнул. А когда генерал снова посмотрел на него, отблеск безумия полностью исчез из его взгляда, оставив лишь усталое, какое-то обречённое спокойствие. — Я пытался, Митака, действительно пытался, — сказал он, а он Дофельд внезапно поймал себе на мысли о том, что генерал Хакса ещё никогда не казался ему настолько обезоруживающе искренним. — Я всё надеялся, что ещё смогу что-то исправить, изменить, спасти хоть что-то… Но всё напрасно. Он не хочет ничего слышать, не хочет ничего знать. Первый орден катится в Бездну, а он делает только хуже! Я не в силах достучаться до него, особенно в нынешнем своём положении. Внезапно на лицо генерала словно набежала тень, его лоб нахмурился, а взгляд, устремлённый куда-то в пространство, сквозь собеседника, стал пронизывающе-холодным, ледяным. Дофельд заметил, как сжались в кулаки его затянутые в перчатки ладони. — А теперь он захотел отдать нас Палпатину, — процедил он с нескрываемым презрением и гневом. — Вручить нас ему в качестве подарка, со всей армией, с флотом, со всеми потрохами! Словно невольников, которыми мы и станем в этой их новой Империи! — глаза генерала Хакса сверкнули, голос набрал силу и зазвенел сталью, как это бывало прежде во время его выступлений перед решающими сражениями. — Но криффа-с два я это позволю! Я начал это — я, а не он, и уж точно не вылезший из могилы Палпатин! Я всё это и закончу. — Генерал… Сэр, я… — с трудом выдавил из себя растерянный, удручённый и напуганный Дофельд. Он понятия не имел, что следует сказать дальше. «Я уверен, что всё будет хорошо»? «Я не до конца понял, что вы сказали, но и того, что понял, кажется, слишком много»? «Я испуган, сэр, я не понимаю, что будет со всеми нами дальше. Но хуже всего то, что вам явно нужна моя помощь, а я не знаю, как помочь»?.. От необходимости продолжать Дофельда избавила появившаяся в другом конце коридора девушка-офицер, также капитан, судя по нашивкам на её униформе. Её лицо показалось Дофельду смутно знакомым, но в их круг, в свиту генерала Хакса она точно не входила, так что, скорее всего, относилась к числу неприятелей. Впрочем, едва ли не все старшие офицеры на борту флагмана теперь могли считаться неприятелями генерала, а значит, и капитана Митаки. Первые же слова девушки подтвердили эту печальную догадку: — Капитан Митака? Вас уже ждут на «Разящем», — крикнула она, даже не потрудившись подойти ближе. В её голосе слышалось явное раздражение. — Меня отправили проследить. Проследить за чем? За тем, чтобы Дофельд точно сел на шаттл, который должен был доставить его на «Разящий», а не, к примеру, спрятался под койкой в каюте генерала Хакса? Дофельд досадливо поморщился — что за нелепость! Он был превосходно обученным и вышколенным офицером и ни за что не ослушался бы приказа, даже если противился этому всей душой. Думать о нём иначе было почти… оскорбительным. Генерал едва заметно вздрогнул и обернулся на чужой голос, а потом опять повернулся к Дофельду. — Но ведь не обязательно же погибать всему? — спросил генерал тихо, задумчиво, обращаясь скорее к самому себе. Но Дофельд всё же неуверенно, робко переспросил: — Генерал, сэр? Боюсь, я не совсем понимаю… Генерал Хакс прервал его небрежным взмахом руки. С заново проснувшейся решимостью, полностью игнорируя ещё один недовольный окрик от чужого капитана, он шагнул ближе к Дофельду — у того от неожиданности перехватило дыхание, — и уже сам поймал и крепко сжал его правое запястье. — Вот что, капитан Митака, — заговорил он по-прежнему негромко, быстро, но твёрдо, — если вы почувствуете… нет, как только вы отыщите такую возможность, вы должны бросить всё и бежать. Слышите, капитан? Бросайте всё, кроме самого необходимого, и уносите ноги. — Бежать, сэр? Но откуда? — пролепетал совершенно сбитый с толку Дофельд, борясь с желанием накрыть ладонь генерала своей второй рукой. Тот закатил глаза, явно недовольный его недогадливостью, а уже откровенно сердитое: «Капитан Митака!» —раздалось совсем рядом с ними. — С «Разящего», с Экзегола этого, будь он проклят, от Первого ордена! — практически скороговоркой прошипел генерал Хакс, пристально, с намёком вглядываясь в его лицо. А до Дофельда, наконец, дошло, что его генерал, фактически, велит ему дезертировать. — Сэр! Да как я могу! — потрясённо выпалил он, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Я бы никогда! Взгляд генерала Хакса разом потух, он тяжело вздохнул и отстранился, разжав стиснутые на запястье Дофельда пальцы. Он едва заметно покачал головой и едва слышно пробормотал себе под нос: — Значит, всем нам придётся погибнуть. Что ж… — Капитан Митака! — рявкнула офицер, внезапно возникнув за плечом генерала. — Немедленно следуйте за мной! Генерала Хакса она поначалу проигнорировала, но затем, ощутив, видимо, его взгляд и вспомнив о субординации, чуть повернулась к нему и проговорила, небрежно, с явной неохотой отдав честь: — Генерал, сэр. Дофельд возмутился бы подобной наглостью вслух, если бы не был настолько выбит из колеи. А вот генерал Хакс, как ни странно, отнёсся к неподобающему поведению офицера с полным равнодушием — коротко кивнул и снова обратился к Дофельду, уже строго официально: — Благодарю за службу, капитан. Удачного вам пути. — Спасибо, генерал Хакс, сэр. Это честь для меня, — машинально, на автомате откликнулся Дофельд. Впрочем, несмотря на растерянность, выпрямился и отдал честь он чётко, быстрым уверенным движением, не посрамив своих наставников и офицеров-инструкторов. Генерал вновь кивнул, крутнулся вокруг своей оси и отправился прочь, предположительно — обратно на мостик. Идеально ровная спина, расправленные плечи, сцепленные в замок ладони в чёрных перчатках и гордо вскинутая голова — таким Дофельд видел его в последний раз. Этот образ стоял у него перед глазами, когда он, всё так же машинально, наклонился и подхватил с пола свою сумку и закинул её на плечо, когда проследовал за раздражённо выговаривающей ему за задержку девушкой к турболифту, не позволив себе обернуться, когда пересёк переполненный, шумный главный ангар и занял своё место в маленьком шаттле, который должен был доставить его на новое место службы. Перелёт на «Разящий» занял меньше семи минут, да и те набрались только потому, что пилоту пришлось долго маневрировать между многочисленными звездолётами — весь флот собирался вместе, чтобы совершить гиперпрыжок к Экзеголу, планете Императора Палпатина. На «Разящем» Дофельда встретил Таниссон, которого отослали туда двумя неделями раньше, — хоть какая-то радость; всё же вдвоём терпеть изгнание легче, чем в одиночку, — и заранее недовольный им новый командир, полковник Рафт, который немедленно назначил ему первое дисциплинарное взыскание буквально ни за что. Таниссона это возмутило, тогда как Дофельд… Происходящее почти не задевало его, словно он наблюдал за собственными злоключениями со стороны, невозмутимо и отстранённо. Всё его существо занимали мысли о будущем, о свершившейся глобальной несправедливости, о лорде Сноуке, лорде Рене и Императоре, об угрозе самому существованию Первого ордена и его завоеваниям, его славе и силе, которую так бездарно разбазаривали старые имперцы и новый Верховный лидер… И конечно, Дофельда буквально на части раздирала тревога за генерала Хакса, который остался на флагмане совсем один, измученный и надломленный, со всех сторон окружённый смертельными врагами. Целые сутки эта дикая смесь из тревоги, отчаяния, негодования и гнева кипела в нём, пока не воплотилась в одном-единственном слове: мятеж. Вот что они, офицеры, по-прежнему хранившие верность изначальным целям и идеям Первого ордена, должны были сделать — поднять мятеж против лорда Рена и всего того сонма негодяев, которым он себя окружил! Причём, сделать это нужно было немедленно, пока все они не оказались под пятой Палпатина. Генерал Хакс был прав: их собирались вручить, словно собственность, словно невольников, которые станут покорно воссоздавать для него Империю. Но Первый орден никогда не должен был стать второй Империей! Он и создан-то был из нежелания становиться ею или возрождать её, в качестве протеста их, последних, брошенных в пасть войны за Галактику детей Империи против пути, на который толкали их отцы и наставники. Первый орден должен был быть чем-то другим, новым, чем-то их собственным, только для них — он принадлежал им, принадлежал генералу Хаксу, но никак не Палпатину, даже не лорду Сноуку или Кайло Рену! Всё у них пошло наперекосяк, всё начало портиться, когда они позволили всем этим криффовым космическим колдунам вмешиваться в их дела и даже руководить ими, подумать только! Но пришло время положить этому конец. Пора сбросить со своих шей удушающую хватку Силы вместе со всеми её носителями — командовать, управлять Первым орденом может и должен генерал Хакс и никто иной. Даже если времена славы Первого ордена уже не вернуть, даже если они лишатся всех своих завоеваний в Галактике и потеряют большую часть кораблей, сражаясь против собственного Верховного лидера и его приспешников… Что ж, так тому и быть. Зато они снова будут свободны, будут вольны сами творить собственную судьбу. Генерал Хакс соберёт оставшиеся силы и, подобно гранд-адмиралу Слоун когда-то, уведёт их обратно в Неизведанные регионы, где они кровью и потом добывали свои первые победы. Быть может, им вообще не стоило уходить оттуда? Ведь сумели же они навести долгожданный порядок в том регионе, принесли стабильность и законность на все покорённые планеты, десятилетиями не знавшие мирной, безопасной жизни! Первый орден там прославляли как избавителей, как героев. Они могли бы отправиться туда, снова навести порядок, может, создать нечто вроде собственного государства и уже тогда, если понадобится, вернуться в пределы Галактики, как равные, с предложением о сотрудничестве, а то и союзе. С генералом Хаксом во главе, с помощью преданных ему и настоящим идеалам Первого ордена офицеров, это было бы… не легко и просто, нет, но всё-таки осуществимо. Дофельд поделился всем этим с Таниссоном, поначалу глубоко его шокировав — ведь их обоих с самого детства приучали к тому, что недопустимым, немыслимым является само слово «мятеж». К счастью, Дофельду удалось его переубедить. Вдвоём они даже умудрились пробраться в радиорубку в кратком промежутке между сменами и связаться с товарищами на других кораблях, используя старый тайный код, которым пользовались ещё при капитане Фазме. Верховный лидер Рен всё же оказался не настолько равнодушным к делам Первого ордена, чтобы не обезопасить себя от измены, рассредоточив преданных генералу Хаксу офицеров по всему флоту. Но Дофельд с Таниссоном передали им в своём коротком сообщении, что во время перехода кораблей к Экзеголу, когда все командиры будут сосредоточены только на предстоящем соединении с флотом Императора, у них будет шанс перехватить контроль. Согласно плану, в подходящий момент офицеры должны были каждый проникнуть на мостик своего звездолёта и захватить его, расправившись с подчиняющимися лорду Рену командирами. Затем, заблокировав доступ на мостик на случай, если кто-нибудь успеет поднять тревогу, каждый из них вывел бы свой корабль из гиперпространства для нового прыжка — подальше от Экзегола и Палпатина. Главной сложностью оставался флагман, где, разумеется, было сосредоточено всё высшее командование, включая самого Верховного лидера и, как знал Дофельд, недавно прибывших на борт Рыцарей Рен. Однако там же, на флагмане, находился и генерал Хакс, который наверняка сумел бы склонить на свою сторону, по крайней мере, многих штурмовиков, а также специалистов технического и обслуживающего персонала — а они и составляли большую часть экипажа корабля. Нужно было лишь предоставить генералу свободу действий и доступ к системам связи и управления, чем Дофельд и Таниссон собирались заняться лично… А потом с флагмана на все корабли флота распространилось экстренное сообщение: генерал Армитаж Хакс был казнён по обвинению в измене Первому ордену и шпионаже в пользу Сопротивления. Страшное известие настигло их на пути к ангару, где они собирались украсть какое-нибудь судно, чтобы вернуться на флагман. Дофельд едва устоял на ногах — всё поплыло у него перед глазами, колени ослабели, и он наверняка упал бы, если бы не Таниссон, успевший подхватить его под локоть. В голове болезненно стучало, гудело от обрывочных, беспорядочных мыслей: «генерал Хакс», «измена», «шпионаж в пользу Сопротивления», «казнён», «казнён», «казнён». Но разве это могло быть правдой, это же не могло быть правдой… — Это не может быть правдой, — голос Таниссона пробился к нему словно издалека, вторя его мыслям. — Генерал Хакс шпионил в пользу Сопротивления? Даже Рен не поверил бы в такое! — Но… в сообщении было… казнён… — с трудом выдавил из себя Дофельд. Он вдруг почувствовал, что его трясёт. С генералом Хаксом у Первого ордена, у них всех было будущее, но без него… — Не верю! — яростно выкрикнул Таниссон. Выпустив локоть Дофельда, он развернул его к себе, перехватил за предплечья и чуть встряхнул, заставляя смотреть на себя: — Я не верю, что Рен мог поверить в эту чушь про шпионаж и казнить генерала, зная про его важность для Первого ордена! Мы даже не слышали ни о каком расследовании или трибунале! Не могли же генерала Хакса казнить вот так, без суда и следствия? — Тогда что это? Что это за кошмар? — простонал Дофельд. — Что, крифф побери, происходит?! Бледный, точно так же дрожащий, Таниссон закусил губу и ненадолго задумался. Внезапно его лицо озарилось надеждой: — А может… Слушай, а может, это просто обман? Может, генерала Хакса похитили, да хоть бы то же Сопротивление — вспомни, как легко они проникли на борт «Супримаси»! А Прайд с дружками просто не хотят его спасать, вот и выдумали эту чушь? Либо они как-то прознали о наших планах и сами замкнули генерала где-то, чтобы лишить нас лидера и подорвать наш дух? Мы же ничего не знаем наверняка! — Да… Да, точно! — Дофельд тоже воспрянул духом, он ухватился за слова Таниссона, как за соломинку, за последнюю безумную надежду. — Нужно немедленно вернуться на флагман, как мы и собирались, и узнать всё самим! Мы уже занимаем позицию над Экзеголом, момент для мятежа упущен, но генерал важнее. Возможно, он нуждается в нашей помощи прямо сейчас! — Вот именно! — горячо закивал Таниссон. — Надо как можно скорее найти какой-нибудь шаттл. Они со всех ног бросились к ангару, где сумели добыть небольшой шаттл и покинуть «Разящий». К счастью, снаружи уже начиналось сражение с разномастным флотом Сопротивления, так что их с Таниссоном бегство осталось незамеченным. Однако, из-за этого же сражения, из-за царившего в небе хаоса они не успели добраться до флагмана — это их и спасло. Сначала тёмное небо над Экзеголом, озаряемое лишь огнём лазерных орудий и взрывами стареньких повстанческих истребителей, прорезали белые стрелы исполинских молний, внезапно вырвавшихся из странного угольно-чёрного строения на поверхности планеты. Целями этих молний был флот Сопротивления, но одна из них прошла опасно близко к их маленькому шаттлу, опалив обшивку и практически выведя из строя всю электронику. Лишь чудом Таниссон сумел перехватить управление на себя и выровнять шаттл, чтобы они всё-таки приземлились, а не разбились. В то же мгновение, как их судно тяжело прочертило брюхом тёмные камни, огромный, величественный звездный разрушитель над их головами, флагман Первого ордена, превратился в исполинский шар огня и раскалённого металла. Они с Таниссоном выбрались наружу прежде, чем обломки некогда великолепного корабля достигли земли и придавили собой их шаттл, и укрылись среди остроконечных чёрных скал — и смотрели, онемев от шока и ужаса, как уцелевшие повстанческие корабли один за другим подбивают и уничтожают объединённый флот Первого ордена и Палпатина. Звездные разрушители, отчего-то не способные поднять щиты, взрывались один за другим и падали вниз с низкими, пробирающими до костей звуками, похожим на стоны умирающего гигантского зверя; с визгом и воем проносились в небе охваченные огнём СИД-истребители, а звездолёты повстанцев безостановочно извергали лазерные залпы — всё небо пылало, так что стало светло, как днём, а странное строение, сама земля под ногами конвульсивно содрогалась, словно вся планета разваливалась на части. В итоге, когда смотреть на это стало совсем нестерпимо, Дофельд вместе с Таниссоном просто упали ничком на землю среди скал, закрыв головы руками. Дофельд истово умолял про себя, чтобы ни один из раскалённых добела обломков кораблей не свалился прямо на них, и чтобы ни один из звездолётов Сопротивления не засёк их, двух дрожащих крошечных человечков, скорчившихся на поверхности планеты — лёгкие, совершенно беззащитные мишени… Дофельду казалось, что они пролежали на земле целую вечность — словно этому мучительному, пылающему, грохочущему кошмару никогда не будет конца. Однако, некоторое время спустя, всё наконец затихло, не считая треска догоравших вокруг них обломков и глухих выстрелов и взрывов в отдалении — это Сопротивление преследовало последние звёздные разрушители. Поднявшись с земли, он и Таниссон поспешно — насколько позволяли разбросанные повсюду куски металла, которые приходилось обходить, — направились в противоположную сторону, подальше от жуткого побоища, продолжавшего дрожать и разрушаться строения и шныряющих в небе повстанческих кораблей, с которых их могли засечь. Они шли долго, несколько часов, поторапливая и поддерживая друг друга, пока не решили, что отошли на достаточное, безопасное расстояние. Только тогда Дофельд запустил портативный маячок, который носили, закреплённым на поясе или предплечье, почти все офицеры Первого ордена, надеясь, что кто-нибудь придёт к ним на помощь, либо что они сами, возможно, смогут чем-то помочь другим выжившим. Он не знал, сколько прошло часов — ни у него, ни у Таниссона не было с собой хронометров, а небо над Экзеголом вернуло себе, очевидно, обычный цвет тёмной безлунной ночи, как только прекратились последние взрывы и вспышки лазерного огня. Дофельд только понимал, что времени утекло немало и им, наверное, пора прервать безнадёжное ожидание и начать поиски какого-нибудь транспортного средства, чтобы покинуть планету… Но вот, к устроенному ими импровизированному лагерю вышел сначала один выживший офицер, затем второй, третий… Появилась небольшая группка уцелевших солдат, поймавших сигнал маячка через свои шлемы, а потом прибрело несколько техников и ещё больше офицеров, как старших, так и младших. Все люди были измучены, покрыты грязью и копотью, совершенно дезориентированы и испуганы, но всё-таки, они были живы. Всего набралось больше трёх десятков уцелевших в побоище над Экзеголом членов Первого ордена. В душе Дофельда ещё теплилась слабая надежда на то, что безумная, отчаянная версия Таниссона с похищением генерала Хакса агентами Сопротивления каким-то невероятным образом может оказаться правдой. Но капитан Унамо, которая, как оказалось, не подчинилась приказу покинуть флагман, — вот почему для Митаки прислали сопровождающего! — и всё это время скрывалась где-то на корабле, дожидаясь удобного момента, чтобы показаться генералу на глаза, подтвердила ужасное известие: да, их генерала обвинили в измене и убили. Энрик Прайд убил его без суда и следствия, покончил с ним вероломным, неожиданным выстрелом в грудь, после чего — самое худшее, — ещё и отдал штурмовикам приказ «избавиться от мусора», выбросив тело генерала в мусоросборник. Услышав об этом, Таниссон заковыристо, грязно выругался, даже в ярости стукнул кулаком по ближайшему камню, тогда как Дофельд, напротив, тихо, горестно застонал и закрыл лицо руками, стыдясь наполнивших глаза слёз. Генерал Хакс, который сделал так много, который отдал Первому ордену так много, не заслуживал подобной участи. Даже неизвестно, что было более унизительным: то, как жестоко, несправедливо и гнусно обошлись с его телом после смерти, или смехотворное, абсурдное обвинение в измене. Неудивительно, что проклятый Прайд не стал дожидаться трибунала и даже, вероятно, согласия Верховного лидера! Таниссон правильно сказал: даже Рен, при всей его ненависти к генералу, никогда не поверил бы в то, что тот предал Первый орден ради Сопротивления. Повторная, теперь уже подтверждённая, весть о гибели генерала Хакса оставила всех выживших, сбившихся в тесный кружок среди чёрных скал и горящих остовов кораблей, подавленными и растерянными. С генералом у них была бы надежда, был бы шанс вновь собраться с силами и идти вперёд. Генерал заставил бы их встать, подтянуться и заняться делом, он знал бы, что им делать, куда и как двигаться дальше. У их командира всегда был план, стратегия, цели, а его силы воли и энергии когда-то хватало, чтобы двигать вперёд целый флот — не то, что кучку разбитых, покрытых гарью и грязью офицеров и солдат! С генералом Хаксом они были или, по крайней мере, ещё могли бы однажды стать Первым орденом. Без него, как и опасался Дофельд, они стали никем, потерянными, испуганными детьми. — Что нам теперь делать? — спросил чей-то голос из темноты. Похоже, их всех одолевали схожие мрачные мысли. — Мстить, — весомо, тяжело бросила капитан Унамо, прежде чем кто-либо другой успел сказать хоть слово. — Мы обязаны отомстить за смерть генерала Хакса. — Отомстить кому? — резко переспросил Таниссон. — Прайд мёртв, отправился в преисподнюю вместе с флагманом — туда ублюдку и дорога. И что-то подсказывает мне, что Палпатин ненадолго от него отстал, — он кивнул в ту сторону, где остался сейчас невидимый в темноте оплот Императора, давно переставший испускать в небо исполинские молнии. — Я бы с радостью отомстил Рену, который втянул нас во всё это пуду банты, но и он, судя по всему, лишил нас последнего удовольствия. В конце концов, будь живы он или Палпатин, повстанцы вряд ли так легко шныряли бы в небе над нами на своих проржавевших посудинах — уж кого-то из них точно шибануло бы молнией в зад! Кто-то из офицеров или солдат неуверенно, нервно хихикнул. А Таниссон, переведя дух, сокрушённо покачал головой и подытожил: — Нам некому мстить за нашего генерала, Унамо, как бы сильно нам этого ни хотелось. — Есть Сопротивление, — уверенно возразила она. — Если бы не эти мятежники, Галактика сдалась бы нам гораздо раньше, а генералу Хаксу не пришлось бы умирать. Они постоянно путали нам все карты, замедляли нас, из-за их вмешательства мы лишились «Старкиллера», а Кайло Рен, в конце концов, смог прийти к власти и отстранить от неё генерала. В их кругу воцарилось молчание — никто, казалось, не рассматривал ситуацию с этой стороны. Воспользовавшись заминкой, капитан Унамо шагнула в центр круга, на более-менее освещённое отсветами пожаров место, и заговорила, явно подражая речам генерала Хакса — скрещённые за спиной руки, расправленные плечи и гордо вскинутая голова, взгляд устремлён куда-то вдаль, к новым вершинам, а голос звенит сталью: — Подумайте, как следует: именно Сопротивление было нашим противником с самого начала! Именно с ним, с повстанцами сражался генерал Хакс, против них мы вели наши битвы! Вся эта возня с Силой и форсъюзерами отвлекла нас от нашей главной цели, а затем и лишила командира, но мы должны вспомнить о ней — сейчас или никогда! Потому что эта цель осталась прежней. — Какая цель? — робко переспросил поражённый Дофельд. Горящий взгляд капитана Унамо немедленно метнулся к нему: — Победа над Сопротивлением и владычество над Галактикой, — отчеканила она. — Мы уничтожим повстанцев, одного за другим. Мы восполним наши ресурсы и наши ряды и добьёмся того, к чему всю жизнь стремился генерал Хакс. И мы назовём города, планеты, целые системы в его честь! Мы сделаем так, что его слава, его имя будут жить в Галактике вечно — как имя победителя. — Но капитан… Нас тут всего человек тридцать или чуть больше, — почти жалобно заметила другая офицер, вероятно, младший лейтенант. — И у нас нет ни звездолётов, ни оружия, кроме личного… — Так как, во имя звёзд, мы должны всё это осуществить? — недоверчиво закончил за неё Таниссон. — Мы будем действовать тайно, — с готовностью принялась объяснять Унамо. — Будем нападать на них поодиночке, внезапно, когда они меньше всего будут ожидать нападения. Мы будем наносить максимальный урон, уничтожая самых важных, самых ценных людей — так, как они отбирали у нас наших командиров. И когда Галактика вновь погрузится в хаос, Первый орден возродится, чтобы принести покой и порядок — так, как это и должно было быть всегда. Дофельд обвёл взглядом стоявших в кругу людей — они казались впечатлёнными, но явно сомневающимися, что, впрочем, было вполне естественно. И тогда капитан Унамо привела последний, решающий аргумент: — Мы — это всё, осталось от Первого ордена. Мы — его живое наследие, — сказала она проникновенно, поворачиваясь вокруг своей оси, чтобы по очереди посмотреть в лицо каждому из них. — Мы не можем предать его сейчас. Если мы ничего не сделаем, если отступим и опустим руки, то все наши прежние усилия, все жертвы и потери будут напрасными. Этого хватило, чтобы Дофельд кивнул, соглашаясь. Он взглянул на стоявшего рядом Таниссона — тот с заминкой кивнул тоже, хотя и не выглядел до конца убеждённым. То же можно было сказать о многих других в кругу, но и они, один за другим, кивали, принимая на себя бремя мести и возрождения Первого ордена. Воодушевлённая, капитан Унамо ещё и вскинула вверх правую руку в традиционном приветствии, и другие офицеры повторили за ней этот жест, хоть и почувствовали себя явно неловко. Но так или иначе, а их своеобразное коллективное соглашение, молчаливая клятва — отомстить и возродить — была скреплена той ночью на Экзеголе.