Дневник

— Нет, Цецилия, ты перепутала. — Том, выглядящий лет на десять старше, мягко улыбается девочке — ровеснице его изначального облика — и указывает пальцем на ошибку: — Смотри. В такой ситуации работает другое свойство логарифмов. Сможешь сама вспомнить, какое? Кто, черт побери, вообще называет девочек Цецилиями? Явно не те, кто называет мальчиков Томами. Он ненавидел свое имя, столь простое и незапоминающееся, имя отца-маггла, данное идиоткой-матерью, но, матерь Божья, Цецилия? И, пусть девочка, кажется, даже искренне старается, немалая часть ее внимания сосредоточена на молодом и привлекательном репетиторе, поэтому ответ она невнятно мямлит, и ему приходится переспрашивать ее еще раз. Том знает это, потому что уже способен в новом теле считывать поверхностный эмофон магглов даже без применения легилименции. Отличный, кстати, навык, чтобы окончательно разочароваться в людях. Ей едва одиннадцать, до пубертата еще пол моря пешком, почему ее вообще уже интересуют мальчики, тем более, сильно старше ее? В чем вообще невероятная суть того, чтобы западать на тех, кто постарше? Том никогда не был силен в психологии, дозу старящего зелья отмерял, считая, что детям будет комфортнее работать с парнем помоложе, а теперь уже не мог ничего сделать, не применив сложное вмешательство. И это было очень нелепым просчетом — в конце концов, на поздних курсах Хогвартса Том далеко не единожды пользовался своей привлекательностью для обработки особ противоположного… и, несколько реже, своего пола. В любом случае, это хороший жизненный урок, даровавший ему немало неловкости и непонимания, что вообще делать, и он его запомнит. Если когда-нибудь у него появится надобность — он будет метить на мужика под сорокет минимум, если не все пятьдесят. Может, это даст более удачные результаты. На самом деле, он вполне мог ограбить их — и вполне грабил, внушая, что они должны платить ему больше, чем та сумма, на которую они уговорились изначально — но отследить магическую кражу было гораздо проще, чем ничем не выдающего свою волшебность репетитора, лишь немного манипулирующего мышлением магглов, настолько поверхностно, что даже Дамблдор вряд ли смог бы увидеть. Возможно, это было совершенно бессмысленной подстраховкой, слишком все усложняющей, нужной лишь для удовлетворения паранойи — но ему, кажется, так было попросту спокойнее. Ему совершенно не хотелось быть обнаруженным из-за такой ерунды, как получение некоторой суммы маггловских денег. В конце концов, ему даже не нужно было особо много, и он не мог заниматься вместо этого чем-то более полезным, потому что дозировки и циклы принятия зелья сосредоточенности были четко прописаны и вызывали ужасные побочные эффекты при нарушении. Помимо работы с менталистикой, едва ли Том считал хоть что-то еще достаточно важным, чтобы ради этого пренебречь безопасностью. Ну, кроме магии. Но магия требовала уже слишком много времени. …Или, возможно, он отказывался грабить людей из-за каких-то жалких моральных принципов прошлого себя и уже давно сгинувшего Мэттью, но такой вариант Том решительно отказывался рассматривать. Он казался, ну, демонстрацией слабости. Довольно странно, в конце концов, быть ранней версией Темного Лорда Судеб, но находить неправильными кражи. Поэтому, в итоге, Том попросту не думал об этом слишком много, предпочитая заниматься делом. Даже если занятие делом подразумевало подтягивание незнакомого ребенка по математике. Он покидает квартиру семьи спустя немногим более часа, следующие минут тридцать будет петлять по закоулкам, стряхивая несуществующий и невидимый след, а потом выходит в одно из тайных мест Мэттью, где сидит до момента, когда старящее зелье перестает действовать, и его неудержимо тянет к земле, а скулы разглаживаются, возвращая совсем еще детское лицо, слишком серьезное для того, чтобы принадлежать ребенку. Мышцы, словно бы перетруженные, будут ныть еще некоторое время, но это и вовсе не важно, пока все прочее в порядке. Оттуда половину пути до дома он пройдет под заклинанием Хамелеона, и только в пустом закоулке, совершенно точно никем не просматриваемом, снимет его, чтобы соседи, знакомые и товарищи видели, как он возвращается домой с прогулки, не удивляясь, как могли прозевать появление. Том был уверен в том, что осторожность никогда не бывает лишней. А по возвращению домой будет планировать следующую вылазку в Косой Переулок. Первый раз ему все же пришлось посетить Косой Переулок в своем детском облике, не заимев других альтернатив, но и к этому походу он подготовился крайне обстоятельно, надев цветные линзы — новомодные, сибовские, купленные еще Мэттью просто из интереса, — и сгладив черты лица при помощи стащенной маминой косметички. Изменения не были радикальными, но и ему не нужно было многого, лишь бы не запомнили. Но до странного приятно было увидеть едва ли изменившийся хоть в чем-то за все эти годы Дырявый Котел, прикинуться полукровкой, которому родители запретили брать с собой палочку из-за недавних членовредительств, поблагодарить Тома за помощь и скользнуть в знакомую аллею — столь похожую, но столь различную. Словно бы он заново открывал для себя затерянный мир магии. Карманных сбережений было не то, чтобы много, а выменянное у гоблинов количество местной валюты вообще выглядело крайне скромно, но этого было более чем достаточно, чтобы прикупить минимальный набор начинающего зельевара — попросив продавца уменьшить его до размера спичечного коробка на несколько часов, — и нужных недорогих ингредиентов в соответствующих лавках. Пусть хотелось не заморачиваться с варкой, но он слишком четко понимал, что нужные ему зелья вызвали бы слишком много вопросов. И — не сумев удержаться, может, из-за частиц характера Мэттью, может, из-за желания вновь удостовериться в том, что он действительно живой — на пути обратно в Дырявый Котел Том не смог не заглянуть в кафе семьи Фортескью, находящееся на одном и том же месте уже больше сотни лет, и, кажется, со временем только похорошевшее. Том мог быть кем угодно, но он очень любил мороженное, и потому, смакуя и растягивая удовольствие, умял три крупных шарика изумительных вкусов, взрывающих его рецепторы концентрацией великолепия. Параллельно, больше периферийным зрением, он осматривался вокруг, определяя по характерным чертам представителей тех или иных семейств. Пусть Том и учился с бабушками и дедушками тех, кто сейчас был одного с ним возраста, оставались наборы признаков, дарящих смутное узнавание, будь то мертвенная бледность, четко очерченные скулы и русые волосы у Эйвери или же непомерная рыжесть, веснушки и полноватое круглое лицо Боунсов. Он не мог сейчас обследовать состояние магического мира сильнее, не желая вызывать подозрения, находясь в столь близком к истинному облике, но даже подобные мелочи были способны повлиять на многое. По возвращению домой Том дождался увеличения набора зельевара до его обычного размера, после чего, зная, что родителей не будет еще минимум три часа, запер дверь, и в кратчайшие сроки, ориентируясь по памяти, сварил сначала котелок зелья старения, а потом — сосредоточенности. Они были разлиты по отдельным флаконам, и вместе с котлом и инструментами отправились в заранее оборудованный им в пресловутой половице магический тайник. В следующие разы Косой Переулок Том посещал уже не только в линзах и с гримом, но и под зельем старения, выглядя на четыре-пять лет старше и ведя себя подобающе. Даже в таком виде он не мог позволить себе слишком многого, отчаянно опасаясь рисковать, но этого было достаточно для регулярного пополнения запасов ингредиентов, покупки пары недорогих книг по новейшей магической истории, и посещения архива с целью изучить газеты за последние несколько десятков лет, дабы собрать в голове полную картину случившихся после создания крестража событий. И новости были, в целом, печальны: оригинальный Волдеморт, конечно, смог развить Вальпургиевых Рыцарей в нечто большее, заручиться поддержкой многих и многих и даже вести более чем удачную политическую кампанию, но в один момент — когда его легальной деятельности начали ставить палки в колеса, и, как Том мог предположить, дело дошло до пятого-шестого крестража, на котором могли начаться уже приличные проблемы с головой — ушел в незаконную деятельность, третировал Магическую Британию долгие годы, а потом был не иначе как случайно сражен Гарри Поттером, малышом немногим больше года отроду. Нелепость на нелепости, но это были официальные источники, и, сколь бы ни была сильна пропаганда, картина вырисовывалась удручающая. И новой заметкой в сознании сохранилось «найти способ стать бессмертным, не сходя с ума». Навряд ли ему удастся нащупать хоть что-то по этому поводу в ближайшие годы, но поставить задачу — уже немаловажно. Но вот то, что ему едва удалось удержать на лице маску из-за внезапно нахлынувшей волны чистой ненависти в мгновение, когда взгляд зацепился за колдографию с Дамблдором, Тому очень не понравилось. И совсем не хотелось думать, отчего. Возвращаясь домой каждый раз разными дорогами, петляя и скрываясь, он вновь садился за менталистику. Зелья сосредоточенности помогали, и помогали заметно — и без того словно бы ленивые мысли застывали окончательно, подернутые пленкой из стылого инея, в медитацию проваливаешься почти мгновенно, словно и нет никаких преград для этого, а внутренний мир послушен предельно, становится мягкой глиной, подчиняющейся рукам мастера. Более не встречая ни малейшего сопротивления, Том значительно ускоряет процесс, уже близясь к завершению первого, грубого пласта защиты, постепенно заново нарабатывая все навыки, становясь все увереннее и увереннее, но этого все еще недостаточно — как бы он ни старался, его время в подсознании ограничено, и даже по самым благоприятным прогнозам Том едва успеет начать работу над плавающим блоком до Хогвартса. Слишком, слишком медленно, но он ничего не может с этим сделать и лишь продумывает, как будет выкручиваться, если ему придется столкнуться с легилименцией уже на первом году обучения. Прогнозы крайне печальны, но он напоминает себе, что не имеет права на ошибку, и продолжает работу. Ему искренне нравится созданная Мэттью в подсознании долина, буквально пропахшая хвоей и свежеспиленным деревом, в ней есть какой-то странный неукоснительный уют, которого отчаянно не хватает в неидеальной реальности, и он приходит сюда во снах с момента, как вспомнил, как попадать в осознанные. Ему все еще нельзя работать с защитой из-за приема зелий, и Том просто ходит по ней, почти забывая о нереальности всего вокруг, становится на долгие мгновения обычным человеком, наслаждающимся мимолетным отдыхом. Ощущения от этого места невероятно отличаются от того, к чему он привык, будучи запертым в дневнике, все впечатления кажутся слишком яркими даже для реальности, и нет той тягостности в ожидании и понимании нереальности всего вокруг. Он не уверен, с чем это связано, но, может, с тем, что долину создал не он, а Мэттью — другой человек, еще не сформированный окончательно, но имеющий свое восприятие и понимание мира вокруг. Том не стоит на месте, но постоянно и бесконечно двигается, решая все то невероятное количество вопросов и проблем, связанных с существующими обстоятельствами. И мир вокруг него тоже живет: отец — он искренне старается и думать о нем, как об отце, пусть и никогда не забудет о том, что на самом деле не является его сыном — вскоре сообщает, что занятия секции по айкидо, куда он его записал, начнутся совсем скоро, назвав действительно близкую дату. Несколько месяцев занятий — не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы почувствовать себя хотя бы мало-мальски увереннее, если он вложит нужные силы в тренировки. Тома веселит то, что в свое время — в то, где его еще все звали Томом — он бы даже не помыслил о подобном решении. Нынешний Том, обновленный свежей кровью, готов брать навыки хоть у магглов, хоть у мифических существ, если они действительно полезны. Но, несмотря на количество происходящего вокруг него и благодаря нему, Том не забывается в этом безумном круговороте событий, упорно считая месяцы. Он понимает: все изменится, когда придет письмо из Хогвартса. Поменяется сильнее, чем ему бы хотелось, но над этим он уже не был властен. Том делает много дел, но всегда подсознательно считает дни, пытаясь понять, готов ли к грядущим переменам.