Туман

— Все что он говорил… правда… — прозвучало это не вопросом. Рокэ замер, сильнее прижимая к себе все еще подозрительно притихшего Ричарда, нутром чуя беду. Врать резона не было, мало того, это было опасно, но как объяснить происходящее, Алва не имел ни малейшего понятия, а потому, глубоко и тяжко вздохнув, едва слышно выдохнул: — Правда… — Не настоящий… — от обреченности в этом шепоте, у Рокэ похолодело нутро. Он хотел было прижать к себе мальчишку еще теснее, но тот мягко отстранился: — Я не тот, кем был раньше, когда ты любил меня. Я не понимаю, Рокэ, как такое вообще возможно? Я ощущаю себя собой, никаких разночтений, и если бы не странная пустота местами… — Не знаю, малыш, — прошептал Рокэ, склоняясь к его виску, целуя, — я не представляю, что происходит, но… я клянусь тебе, мой хороший, я не секунды об этом не жалею… — Ты любил…его, — Дикон снова отстранился и в льдисто-холодном свете льющемся из иллюминатора, его серые глаза показались Рокэ огромными и бездонными. — Я люблю тебя… Что за хрень творилась в его жизни, и чем он заслужил эту кару, Рокэ мог только догадываться, но в данный момент, он совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что говорил. Он любил… Пусть кошкин Манрик был сотню раз прав, и поникший плечами, почти принявший страшную правду мальчик не был человеком — это ничего не меняло. К тварям все! Он любил его, так, как не имел ума и силы любить реального Ричарда, и осознание этого сводило с ума и раздирало внутренности предчувствием неизбежной беды. Рокэ, не думая, привычным жестом, поймал руку своего юноши и коснулся губами изуродованного запястья, в который раз мысленно моля о прощении. Ричард прикрыл глаза, но не расслабился, однако и не подумал вырываться. Ворон целовал ему руки заполошно, желая стереть с кожи страшные отметины, словно это что-то меняло, словно это могло для них что-то изменить. — Я люблю тебя, — повторил он, желая, чтобы Дик поверил, — мне совершенно безразлично каким образом судьба вернула мне тебя, Рикардо. — Даже несмотря на то, что я подделка? — Не говори ерунды, — Рокэ подпустил в голос уверенности, заставляя, прежде всего себя самого верить в сказанное, — ты — это ты. Мой Ричард. Какое-то время они продолжали сидеть молча. Рокэ осторожно гладил его плечи, ощущая под тканью обычное человеческое тепло, спину, оживляя память и едва не до крови закусывая щеку, чтобы не показать того, что он чувствовал в этот момент. Хотелось рыдать, словно он был мальчишкой, словно в тот день, когда лишился матери, то были последние его слезы — отец сказал, что мужчины не плачут, даже если очень больно. Больше Рокэ не проронил ни единой слезы, загоняя боль глубоко внутрь себя. И, конечно, сейчас он не имел на слабость никакого права. Он не понимал себя, реальность выворачивалась наизнанку и давила. Замерший в его объятиях мальчишка мелко дрожал. — Расскажи, что со мной произошло? — Рокэ вздрогнул, услышав вновь его голос много позже и понимая просьбу Ричарда. — Он, тот рыжий, сказал, что я умер… Как это произошло? Рокэ в который раз испытал жгучую ненависть к Манрику, который с удивительной злостью на залитом кровью лице озвучил все свои соображения, касающиеся Ричарда, прежде чем Дорак выволок его из библиотеки, спасая от неминуемой и страшной смерти от рук разъяренного Алвы. Мерзкий ублюдок, чтоб ему гнить вечно в Лабиринте! — Мне бы не хотелось сейчас об этом… — Прошу тебя, — Дик почти умолял, — я должен знать, эта пустота… она меня очень гнетет. Рокэ прикрыл глаза, прежде чем исполнить просьбу Ричарда. Говорить об этом было непросто, но выбора, похоже, не имелось. Он тихо, через боль, рассказал об их последней ссоре, о том, как ушел, и что за этим последовало. Дикон слушал очень внимательно, глядя своими невозможными глазами в самую душу. Рокэ казалось в этом момент, что он мог бы и не говорить ничего, что Рикардо сам сможет все увидеть в глубине его глаз, но подобной милости от юноши он не получил. Пришлось говорить, слово за словом вытягивая из себя боль, не щадя обоих, щедро описав тот ужас, что ему довелось пережить с момента своего ухода и до тех пор, пока не продал за бросовую цену их гнездо. Рикардо не перебивал, лишь иногда отводя взгляд или учащая дыхание. — Вот такая история, мой хороший… — закончил, наконец, Рокэ, чувствуя, что виски его и лоб покрылись холодной испариной, несмотря на комфортные, вечные +25. — Почему ты тогда ушел? — это походило на контрольный в висок. — Я мог бы назвать тебе массу причин, но, по сути, назову только одну — потому что был мудаком. Не ценил того, что имел, за что был наказан самой жизнью. Жестоко наказан, Дик… Снова воцарилась тишина, душная и гнетущая. — То, что сейчас произошло, — продолжил Рокэ, не в силах больше выносить давящую тишь, — для меня сродни чуду. Нечто совершенно невозможное… — Я не он, — упрямо качнул головой Ричард, пряча глаза под густой русой челкой, — я должен быть тебе отвратителен. Я нечто, как выразился твой кол… Рокэ не дал ему продолжить, прикрыв мягкие губы Ричарда ладонью. — Нет. Ты не отвратителен мне. И да, я прекрасно понимаю, что ты это не он, но… В тебе его память, его жесты, привычки, а стало быть, для меня нет разницы. Понимаешь? Ричард качнул головой. Не понимая… — Я люблю тебя, — в третий раз повторил Рокэ, чувствуя, наконец, что говорит совершенно искренне. Это было действительно так. Сейчас он не чувствовал разницы и этот глядящий на него с отчаянным сомнением мальчишка был для него не кем иным, как потерянным навечно любимым. Дальше был поцелуй, за ним еще один… Ричард, казалось, позволил себя убедить в том, что ни о каком отвращении речи быть не может. Он разрешал се6я целовать, и не был против того, как Рокэ, распаленный и жаждущий доказать Ричарду свои чувства на деле, уложил его на койку, распахивая рубаху и расширяя географию поцелуев. Да, как это ни мерзко было признавать, но в чем-то доктор Манрик действительно оказался прав, несмотря на все нравственно-этические дилеммы, что возникли сейчас перед Рокэ, он до драных кошек перед глазами желал Ричарда. Всего, без остатка… Он желал каждую частицу этого такого знакомого тела, желал ответной заполошной страсти, до крика. Желал своего мальчика ничуть не меньше, чем в первые месяцы после знакомства, когда мог любить его без остановки ночь напролет, доводя ласками своего юношу до изнеможения.