Слепое чувство

Город она покинула почти налегке, с одним заплечным мешком и украденным с кухни ножом на поясе. Эти ножи делали со скругленным кончиком, колоть ими было невозможно: таким способом власти Паная сократили смертность от поножовщины среди населения. Боевые ножи могли носить лишь военные и знать. Несмотря на то, что в лесу Линарра была нередким гостем, эта прогулка доставляла ей много неудобств. Войско шло быстро, привычным к дальним переходам широким шагом. К тому же дорога была им хорошо знакома. Линарре, даже обладая зрением, стоило большого труда поспевать за ними, держась при этом на приличном расстоянии. Всякая ветка норовила зацепиться за одежду или выдрать клок волос из косы, будто нарочно задерживая и раздражая. К вечеру она в кровь стерла ноги и, разрывая одну из туник на повязки, с ужасом представляла, что будет завтра. Ночью, вдали от привычного грохота дамбы, было страшно уснуть. А она-то мнила себя "знающей лес"! Это место совсем не было похоже на светлые холмы возле города. Здесь темно, мрачно, сыро. Невольно вспоминались рассказы служанок, путешествующих с торговцами. О медведях и прочих ужасах... Как ночью огромные звери вытаскивали сонных людей из палаток и, ничего не боясь, хрустели костями. После таких воспоминаний уснуть удавалось, лишь забравшись на дерево. Но раскидистые и удобные для этого деревья попадались редко, а рисковать, по-птичьи засыпая на одной ветке, она не могла. Еще не хватало упасть и переломать себе ноги. Шагающее войско сбивало обильную росу, но к вечеру одежда все равно становилась влажной, неприятной. Линарра куталась в тонкое шерстяное одеяло и мечтала об огне и горячей еде. Ей разжигать костер было нельзя — дым могли учуять — и от голода спасало только то, что благодаря зрению она могла найти достаточное количество растений, съедобных в сыром виде. Ее решимость до конца пути не попадаться на глаза воинам пошатнулась. Особенно после того, как, пытаясь разгрызть ореховую скорлупу, она сколола зуб. Совершенно измучившись и, наконец, не выдержав, уже на закате третьего дня Линарра позволила себя обнаружить, намеренно умываясь в ручье, к которому спустились солдаты с котлом. И тут же поняла: воины — не скромные мальчики из Канзуа. Они по году не бывают дома, подолгу не касаются жен, а женщины поселков, с которых Тамакти Джун собирает дань, вряд ли встречают их ласково. Впрочем, ей повезло отделаться легким испугом и парой синяков от крепкой хватки: мужчины сообразили, что лучше сначала отвести ее к генералу. Тамакти Джун сидел в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв веки, Линарра видела его через подвязанный полог большой палатки. На звук шагов он сразу открыл глаза и чуть повернул голову в сторону входа. — Генерал,— окликнул тот, что держал ее справа, замерев в проходе. — Говори. Она поняла, что сейчас впервые слышит его голос. Тот оказался низким, глуховатым, шершавым на слух. — Нашли в лесу девку. Вынюхивала что-то на том берегу ручья. Тамакти Джун нехотя поднялся и пошел к ним, касаясь по пути жердей, удерживающих свод палатки, и веревки, натянутой между ними. Тот, что слева, щелкал пальцами, уточняя расстояние. Безошибочно остановившись ровно напротив, генерал дотронулся до ее одежды, провел рукой вверх, задев грудь, дошел до плеча, сместился на шею и наконец ухватил за подбородок. Быстро пробежал пальцами по лицу в поиске опознавательных шрамов. Они, конечно, ни о чем ему не сказали, и он, слегка нахмурившись, ощупал руки. Так близко она его еще не видела. Высокий, худой, с резкими чертами лица и выпуклыми шрамами на потемневшей, исхлестанной ветром коже. Борода добавляла ему возраста. Блестящий мех черного медведя, накинутый на плечи, в одном месте перетерся ремнем. — Обыскали? — Так точно. Только нож, — "правый" достал из-за пояса импровизированные ножны, вложил их в щелкающие пальцы. Тамакти Джун сделал шаг в сторону, чтобы пленница не смогла выхватить оружие, ощупал рукоять и осторожно вытащил нож. Склонив голову, погладил пальцами истертое частой заточкой лезвие с скругленным кончиком, проверил остроту. Будто прислушивался, что расскажет ему сталь. Убрал обратно в ножны и тихо положил на стол. Повернулся, снова остановился перед ней. — Кто ты такая? — нащупал узел и сдернул кляп. — Имя? Во рту остался привкус не очень чистой тряпки и девушке хотелось от него отплеваться. Сглотнув, она произнесла: — Линарра. Я работала на дамбе. Готовила еду для королевских служанок. Тамакти Джун приподнял брови. Пустой взгляд остановился где-то над ее головой. — Зачем кухарке понадобилось бежать из столицы? Зачем понадобилось следовать за войском? — Я ниоткуда не бежала, — возразила Линарра. — В племени Руналл живет моя тетя. Я иду к ней и не виновата, что нам по пути. Сестра матери и правда жила в дальней провинции, так что ложь в ее словах не уловить, хотя, какую-то недоговоренность он, конечно, почувствовал. Но тонкие кожаные ремешки с узелками, связанные и скрепленные рельефной печатью — ее документы — были в порядке. А покидать столицу никому не запрещено и никакого специального предписания для этого не требуется. Тамакти Джун еще раз ощупал ее лицо, сверяясь с описанием на ремешке, надавил на подбородок, мельком провел большим пальцем по зубам. От его руки пахло хвойным мылом и смолой. Она дышала спокойно, и он наверняка ощущал это ладонью. Просто отпустить ее невозможно, девчонка явно что-то скрывает. Как и все, впрочем. Ее нож действительно не боевой, а на руках кожа сухая, но не грубая, именно такая бывает у кухарок и прачек. И все-таки что-то не так с узкими ладонями, что-то такое мелькнуло на краю сознания, но ухватить мысль не получалось. Выбрать двоих воинов для сопровождения ее обратно? Слишком расточительно. Теперь, когда известно, где скрываются ведьмы, каждый солдат на счету. А если в столице ее слова подтвердятся, он станет предметом бесконечных насмешек за свою мнительность. Проще взять с собой, держать под контролем. Она расслабится, привыкнет к окружению, разговорится. После того, как ведьмы будут у него в руках, можно и отправить ее с сопровождением до Руналл, выяснить, существует ли ее родственница на самом деле. Один из воинов нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Тамакти Джун знал, что тот хочет сказать. Их прежний повар погиб, заменивший его Кримарг справлялся отвратительно, а девчонка умеет кашеварить. — С войском путешествовать безопаснее, верно? — протянул генерал. — Приставьте ее к котлу, пусть отрабатывает свое сопровождение. Тамакти Джун вернулся к креслу, потер лицо руками. Он устал. Ему хотелось закончить, наконец, это дело, эту службу... И больше никого никогда не преследовать и не искать. *** К котлу ее действительно "приставили": запретили отходить даже на пару шагов. Пожитой воин, который занимался готовкой до нее, с брезгливым выражением передавал требуемые продукты. На вопрос, есть ли какие ароматные травы, поморщился и процедил, что ароматы солдатам ни к чему. А когда Линарра потребовала воды, чтобы промыть крупу, презрительно рассмеялся — лишние хлопоты. — Если не промыть, будет горько, — настаивала Линарра. — И правда, Кримарг, твоя каша всегда горчит, — встрял один из мужчин, стороживший ее. — Закрой пасть, сосунок! — Промывать нужно не только от грязи, — осторожно заметила она, не желая становиться причиной ссоры. — В крупе часто встречается мышиный помет.       Один страж скривился, а потом коснулся плеча другого: — Я принесу воды. Кримарг заскрипел зубами. Ничего. Зато ей скрипеть зубами от песка в каше не придется.  — Какие ты там травы просила? Выдай ей, Кримарг, — дружелюбно обратился к повару второй страж. — Ты-то все равно ими не пользуешься. Я лично ничего не имею против разнообразного меню. Готовить на сорок человек Линарре было не привыкать, но она все равно разволновалась, когда все разобрали миски и расселись вокруг костра. Кримарг собственноручно подал подошедшему генералу его порцию, шепнув, что пища чиста. На секунду Линарра позабыла о волнении, удивившись, что генерал ест вместе с простыми воинами. Придерживая посудину длинными пальцами, он сел рядом с другими прямо на землю и скрестил ноги. Никто не решался отведать стряпню нового повара, воины ковыряли ложками кашу, настороженно принюхивались. Уперев руку в бедро, Тамакти Джун ухмыльнулся: — Бросим жребий? — Позвольте мне, генерал, — подал голос тот, что сторожил ее у костра. — Все запомнят твою храбрость, воин. Молодой мужчина сунул в рот ложку. Пожевал. Застыл. Один удар сердца. Второй. Деревянная ложка выпала из пальцев, а сам он, чудом не опрокинув на себя горячую миску, завалился на бок и забился в конвульсиях. Линарра опешила. Поднялся ропот, солдаты брались за мечи и боевые посохи. Наверное, нужно было бежать, но ноги накрепко приросли к земле. А потом, вместо хрипов, отравленный солдат вдруг громко, с удовольствием, зачавкал, замычал и снова сел: — М-м-м... Убийственно вкусно. Засмеялся один, потом другой и вскоре хохотали все, а у нее ослабели колени. Смеялся даже Кримарг. Может, его когда-то тоже так провели? Хороши шуточки...  Огромный котел, в который она поместилась бы целиком, унесли к ручью отмывать, а на огонь водрузили другой, поменьше, наполненный водой. Кримарг знакомил ее с содержанием телеги и рассказывал о распорядке. Ее приняли? Ей поверили? Горячая еда и чувство безопасности — трое будут нести дозор всю ночь — совсем свалили ее с ног и, завернувшись в свое одеяло, она уснула прямо возле телеги с продуктами. Казалось, совсем ненадолго, потому что Кримарг растолкал ее с первыми птицами. Привыкать к походной жизни оказалось нелегко. Вставала Линарра рано, готовила еду, потом шла наравне со всеми, а когда отряд останавливался на ночлег, начинал разбирать палатки и чистить лошадей — снова готовила.  Среди воинов было несколько женщин, они первые подошли знакомиться, когда Линарра официально стала "главной по котлу", похвалили стряпню. Это придало ей бодрости и уверенности в себе. Через несколько дней ноги привыкли к ежедневной нагрузке, мозоли сошли, а усталость уже не была настолько сильной, чтобы проваливаться в сон как в обморок на каждом коротком привале и сразу после ужина. Помимо людей заботой Линарры стали собаки. Псов было четверо: Дир, Чарк, Лар и Мори. Последний оказался очень ласковым, да к тому же страстным охотником. На привязи его держали редко. На дневном переходе он нырял в кусты и ловко хватал зайцев или лесных куропаток, которых спугивали с гнезд размеренные шаги воинов. Мужчины, натыкаясь на плодоносный куст, собирали сладкие ягоды, чтобы после ужина кинуть их во второй котел. Грея прохладным вечером руки об чашку с ягодным питьем, воины рассказывали истории или тихо пели старинные баллады. У костра оставались не все. В основном старые воины и Линарра, которой все это было в диковинку. Генерал не приходил ни разу. Он держался особняком, никого не приближал к себе и не выделял, старался даже не называть солдат по именам, ограничиваясь званием. Слушала Линарра истории о боях и с его участием. Как ни странно, совершенно обычные. А ведь в столице о генерале ходили жуткие слухи. Например, что он сжигал все деревни на пути, а после этого ел прожаренную человечину. Услышав такое, воины подняли ее на смех: если бы все было правдой, с кого тогда они бы собирали дань? Тамакти Джун действительно сжег несколько поселений, но жители оставались целы и уже давно отстроились заново. Он мог проткнуть уши старосте за то, что тот не желал его слышать. Мог наказывать плетьми. Это его работа. Никто из воинов не мог сказать, что генерал делает что-то сверх необходимого или получает от этого удовольствие. Убивать людей — крайняя мера, к ней прибегали очень редко. Кто-то из воинов предположил, что слухи эти выросли после ТОГО случая. ТОТ случай произошел в одном из крупных племен. Несколько молодых мужчин посчитали размер дани несправедливым и решили отомстить за отобраную часть урожая. Никогда не ночующий в поселениях Тамакти Джун успел увести войско на полдня пути и расположиться на закате в уютном распадке. Лошадей привязали к поваленому бревну, которое, пока все спали, и подпалили бунтовщики. Они зашли против ветра, собаки почуяли их не сразу. Напуганные огнем животные оборвали привязь и помчались сквозь чащу, ломая в темноте ноги. Кому не удалось отвязаться, задохнулись дымом. Других пришлось зарезать — от огня шкура у них с морды сходила лоскутами, глаза вытекли, раны причиняли страшные муки. Из десятка лошадей почти не пострадали только трое. Собак пустили по следу и к утру те привели их обратно в поселение. Преступников генерал запер в одном из домов и — вот тогда, да — сжег заживо. Линарра машинально гладила одного из псов, устроившего голову на ее ноге. Она видела внутренним взором подожженную привязь, ужас в глазах лошадей, тлеющие гривы, почти человеческие крики боли, и не могла для себя решить, жестоко поступил Тамакти Джун или все же справедливо.