Слепое чувство

Когда в дороге перестаешь думать, что вот-вот свалишься замертво от усталости, шагать становится скучно. Воины перекидывались парой слов или тихо шутили между собой на только им одним известные темы. Они уже давно знали друг друга. Линарре оставалось только заниматься обычным своим делом — наблюдать. Пеших воинов набирали из отдаленных провинций. У многих не хватало зубов, а носы были свернуты на бок. Те что постарше щеголяли изуродоваными лицами, плохо сросшимися шрамами, ожогами, отсутствием нескольких пальцев. На лошадях передвигались только старшие офицеры. Прошедшие военную школу в столице, они были опытнее и подставлялись под удар реже, а оттого смотреть на них оказалось куда приятнее. Среди них особенно выделялся мужчина с совершенно белыми волосами. Усы, борода и даже ресницы у него были бесцветные, а по лбу шла серебряная проволока, в некоторых местах вживленная в кожу. Звали его Харт, и Тамакти Джун очень ценил его за поразительно тонкий слух. У Линарры не хватало смелости спросить, помогает ли проволока лучше слышать? Может, улавливает какие-то вибрации в воздухе?  Внешне генерал был его полной противоположностью, а своей мрачной фигурой иногда напоминал нахохлившегося ворона. И все-таки Тамакти Джун почему-то больше притягивал взгляд, чем его яркий офицер. Линарре доставляло удовольствие смотреть, как он держится на коне или склоняется вперед, небрежно облокотившись на передний седельный выступ, слушая доклад. Что бы он не делал — подтягивал подпругу, ел или просто шел вперед — все его движения были полны спокойной уверенности. Еще ни разу Линарра не слышала, чтобы в раздражении Тамакти Джун повысил голос. В этом не было необходимости: он и без того внушал страх и уважение. Его лицо было скупо на выражение чувств, но тем ценнее и острее для нее оказывались те эмоции, которые удавалось уловить. Эта игра, призваная развеять скуку от длительного перехода, заставляла ее все чаще останавливать на генерале свое внимание. В конце концов она посчитала его довольно привлекательным и не думала, что шрамы портили его внешность. Их путь пролегал в отдалении от поселений, этой дорогой войско обычно возвращалась в Канзуа после окончания сбора податей. Люди встречались здесь нечасто, и животные их почти не боялись. Иногда Линарре даже удавалось увидеть замершего от любопытства оленя. Дикий и прекрасный лес подавлял своим величием. Войско на его фоне казалось чем-то чужеродным. Особенно телега с провизией, которая временами наглухо застревала в какой-нибудь яме между корнями, а потом с помощью мужчин и ругательств выволакивалась и неуклюже катилась дальше. В настоящем походе они пылили бы по накатанному торговому тракту, заворачивая в каждое поселение на пути, вызывая трепет у местных жителей бряцаньем оружия и зычными голосами воинов. Первое время все это с непривычки пугало и ее. Дома она была жертвой постоянных придирок и насмешек, почему здесь должно быть иначе? В военном строе нет места слабым столичным девчонкам и Линарра изначально готовилась к грубости и неприязни. Однако, все оказалось совсем не так. Большинство солдат, особенно те, что постарше, относились к ней как к младшей несмышленой сестренке. А молодые пытались даже заигрывать. Правда, мгновенно остывали, едва заслышав поступь Кадо — черного коня генерала. Казалось, от Тамакти Джуна не ускользала ни одна мелочь. И он не потерпел бы ссор в отряде из-за какой-то кухарки. Как и любых других конфликтов. Чем дольше Линарра находилась с войском, тем больше подмечала. Пару раз ей случайно довелось увидеть солдат с воинами-женщинами, бесшумно уединявшихся на вечерних привалах. Такого рода отношения были скорее деловыми, чем чувственными. Никогда после она не замечала, чтобы застуканные парочки пытались идти рядом или сесть друг к другу поближе за трапезой. Все здесь прекрасно понимали — если голова забита лишними мыслями, на плечах ее можно и не удержать. Линарра помимо воли восхищалась царящим в отряде порядком и незыблемым авторитетом Тамакти Джуна. По мере продвижения ночи становились холоднее — войско приближалось к Могиле Солнца. И однажды вечером Линарра впервые увидела то, что считала вымыслом. Термальный источник, вытянутое озеро цвета неба, окруженое пушистым ельником и раскиданными тут и там огромными валунами. Осторожно коснувшись поверхности озера, она ощутила тепло. В студеном воздухе от нее поднимался пар. На вкус вода была странной и для приготовления пищи ее предпочитали не брать, пользовались ближайшим ручьем, но в удовольствии искупаться не отказал себе никто из воинов. Солнце скрылось за верхушками деревьев, окрасив их в цвет выгоревшей хвои, когда Линарра, наконец, освободилась и спустилась к источнику. Настоящее блаженство — вымыться, не стуча зубами от холода. Не частями, а сразу целиком. Вылезать совершенно не хотелось и Линарра прикрыла глаза, наслаждаясь охватившей ее тело невесомостью, едва касаясь расслабленными ногами дна, когда совсем рядом послышались голоса. Тамакти Джун спустился к источнику в сопровождении воина и она возблагодарила Небесное Пламя, что этим воином был не белобрысый Харт: тот бы вмиг ее услышал. А впрочем… Кто желал мыться, делали это все вместе, даже женщины-воины не стеснялись плескаться на расстоянии вытянутой руки от мужчин. После дневного перехода всем хотелось поскорее смыть с себя грязь и едкий пот, да устроиться отдыхать в ожидании еды, а друг до друга и дела не было. Линарра могла позволить себе искупаться только после того, как приготовит ужин и всех накормит. Как и генерал, который должен был распорядиться насчет палаток, распределить дозорных, и прочее, и прочее, а уж потом отдыхать. Нужно было, наверное, спокойно вылезти из воды или как-то обозначить свое присутствие, но Линарра застыла, завороженная, не в силах оторвать взгляда от Тамакти Джуна, раздевающегося на берегу всего в тридцати локтях от нее. Он делал это как и все остальное: спокойно, размеренно, точно. Отстегнул ремень ножен, скинул с плеч медвежью шкуру, аккуратно сложил на нее оружие. Его пальцы ни разу не промахнулись мимо пуговиц. Стоя по грудь в источнике Линарра наблюдала, как уверенно он заходит в воду. Даже увереннее, чем заходила она, зрячая. Худощавое тело, исполосованное шрамами, медленно исчезало в воде. А она почему-то старалась не опускать взгляд ниже впалого живота. Откуда взялась такая скромность? В городе она видела достаточно голых — и женщин, и мужчин — чтобы вот так вдруг краснеть сейчас. Он погрузился целиком, вынырнул, потер ладонями лицо. Из пластиковой бутылки, разрезанной вдоль, достал мыло, и методично намылил себя сверху вниз, роняя в воду обильную пену. Медленное течение уносило мыльные хлопья прямо к ней. Не осознавая, зачем она это делает, Линарра осторожно, чтобы не слышно было всплеска, поймала проплывающую пену в ладони. Пахло хвоей. Она растерла ее по своему плечу. Поймала еще, размазала по шее и груди, глядя, как генерал несколько раз окунулся с головой, потер лицо, шею. Через какое-то время мыльная вода достигла ее, окружила со всех сторон и стекла дальше. Это почему-то доставило ей странное удовольствие. На берегу Тамакти Джун ладонями согнал с себя воду, натянул штаны и чистую льняную рубаху. Та прилипла к влажной спине, когда он наклонился за оружием. В Канзуа девушки рано начинали встречаться с парнями, рано выходили замуж. Линарра, наслушавшаяся их откровений, первый раз оказалась с мужчиной, как и многие — из чистого любопытства. Парень был местным, с дамбы, и, как оказалось впоследствии, имел слишком длинный язык. Она уже давно вошла в возраст невесты и его весьма позабавила ее невинность. Служанки-ровесницы, у которых уже имелись дети, дразнить ее не стали, а вот парню с лихвой досталось смешков и подначек, за то, что с «отсталой» связался. В следующий раз она выбрала мужчину повзрослее, из приезжих. Тот оказался довольно ловким в любовных делах и сумел доставить ей удовольствие. Он уехал через несколько дней и Линарра больше его не видела. Да и не особо-то она к нему привязалась, чтобы переживать. А больше ни с кем связей у нее не было. Из-за своего «проклятия» Линарра не могла воспринимать мужчин как другие девушки, помимо воли она слишком обращала внимание на внешность. Тело генерала-ведьмолова неожиданно показалось ей привлекательным, несмотря на худобу и изувеченность шрамами. Расчесывая влажные волосы перед костром, Линарра пыталась отогнать навязчиво возвращающийся вопрос: что бы сделал Тамакти Джун, решись она подплыть к нему, положить руки на плечи и обвить бедра ногами? Утопил бы тут же? Или…

***

Воины шли медленно, выбирая место для ночлега. Нужна была поляна, чтобы поставить большую палатку офицеров и отдельную — для генерала. Большинство солдат предпочитало спать на вольном воздухе. Переменившийся ветер отбросил с лица Линарры прядь волос. Мори, рысивший у ее ног, вдруг перестал вилять хвостом и вздыбил шерсть, жадно принюхиваясь. Другие псы приостановились, зарычали. Тамакти Джун тихо свистнул и войско застыло. Мгновенно стало абсолютно тихо. Харт медленно поворачивал голову, прислушиваясь. — Медведь, — выдохнул едва слышно. Тамакти Джун склонил голову, будто взвешивая что-то в уме, а потом тихо приказал: — Копья. Линарра не поверила своим ушам и, повернувшись к Кримаргу, торопливо зашептала: — Копья? Они на медведя пойдут? Это сумасшествие… — Цыц, городская, — зашипел в ответ старый воин. — У нас уж вяленое мясо кончается, его на медвежатине сэкономить можно. Да и для них это просто забава. Хорошенькая забава! С десяток мужчин разбирали короткие копья, свободно наматывали на руки петли веревок, привязанных к древку. Чтобы выдернуть попавшее в животное острие, дать крови свободно вылиться, ослабить и измотать зверя. Широкие заостренные лезвия, заточенные до бритвенной остроты, предназначены были с легкостью прорезать толстую шкуру. Отстегнув ошейники, хозяева собак вели их, придерживая петлей поводка. Повозку с продуктами и лошадей оставили под присмотром Кримарга, но все, кто хотел поучаствовать или послушать, бесшумно крались вперед. Линарра тоже не устояла, хоть и до смерти боялась. И как только увидела медведя, остановилась. Крупный, разжиревший перед спячкой, медведь ловил губами ягоды с куста, всхрапывал и недовольно ворчал, когда колючие ветки лезли ему в морду. Воины потихоньку становились в ряд, потряхивая копьями, привыкая к их весу. Окружать зверя нельзя — есть риск попасть копьем в своего. Один из псов не выдержал, тявкнул нетерпеливо, и медведь сразу оглянулся. Его нос задергался, морда поднялась, пытаясь уловить потоки ветра. Воины засвистели, псы понеслись — лес заполнился оглушительным лаем. Не чувствуя большой угрозы, медведь не нападал, просто рычал, поднявшись во весь рост. И, занятый этим, совершенно не смотрел по сторонам, позволяя мужчинам подобраться ближе, для более точного броска. Резкий свист и собаки бросились врассыпную, а в медведя полетели копья. Цели достигли только два из десяти: какие-то прошли мимо, одно врезалось в дерево. Но и того хватило, чтобы зверь взревел, опустился на все четыре лапы и угрожающе пошел вперед. Свист. Псы накинулсь снова, кусали за лапы, хватали за уши, всячески мешая двигаться, отвлекали и заставляли опять подняться. Воины подтянули копья, торопливо складывая бечевку кольцами, прислушивались. Чарк ловко запрыгнул медведю на спину, вцепился в загривок, а тот хрипло ревел, разевая пасть, пытался стряхнуть приставучего пса, достать его лапой. Он уже был сильно разозлен, и, перед тем, как снова встать на задние лапы, сумел ударить Лара. Послышался визг, собаку отбросило в сторону. Оставшиеся по команде отбежали в сторону. Два копья попало в цель. Одно в живот, другое перебило переднюю лапу. Зверь взвыл. Вздыбив шерсть, Дир, Чарк и Мори неустанно наскакивали, лаяли и злили медведя. Чарк намертво вцепился в большое ухо, не среагировал даже на сигнал и Линарра закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть: одно из копий прошло совсем рядом с его спиной. Зверь рухнул. Он хрипел, из горла у него текла кровь смешаная с пенистой слюной, грудь с трудом поднималась и опадала снова. Дыхание замедлялось. Один из молодых воинов достал нож и, водя впереди себя копьем, словно посохом, приблизился к медведю. Он хотел перерезать поверженному глотку, но тот, собрав последние силы, ринулся вперед. Воина сшибло с ног, выставленное копьё легко погрузилось в густую шерсть и медведь умер, не успев коснуться земли. Но, упав, придавил мужчину всем весом так, что того не было видно под распростершейся тушей. Убедившись, что зверь мертв, воины бросились на помощь своему неудачливому товарищу. Почти задохнувшегося и с разбитым об корень затылком, его еле выволокли из-под медведя. И не сразу услышали тихий скулеж. Лар лежал на боку. Мита Кор, его хозяин, нашел пса и опустился на колени рядом. Пальцами внимательно ощупал его от морды до хвоста. Тот взвизгивал от боли, но все равно пытался вильнуть хвостом. Линарра подошла ближе, закусив губу. Спросила: — Ему можно помочь? — Нельзя, — отрезал мужчина. Сглотнул и пояснил уже не так грубо: — У него брюхо распорото. Да, Линарра видела эту страшную рану, но все же надеялась... Пес старался облизать руку хозяина, гладившую его по голове. Хриплое дыхание то и дело прерывалось судорожными подергиваниями. Мита Кор тихо вытащил нож. Из глаз его текли слезы, губы кривились, но голос был спокоен, даже равнодушен. Не видя лица, невозможно было понять, что тот на самом деле чувствует. — Прощай, старый друг. Отсчитав несколько ребер, он быстро воткнул нож точно псу в сердце. Лар вздрогнул в последний раз, глаза его опустели, тело расслабилось. Линарра ушла, не желая видеть, как хозяин роет яму для своей собаки, как опускает туда Лара, его ошейник и поводок, как забрасывает могилу землей. Шмыгая носом, она помогла Кримаргу соорудить длинный костер, чтобы закоптить часть разделанного медведя. Все остальное пойдет в котел. Хоть погода стояла по-осеннему прохладная, мясо стоило съесть побыстрее. Пострадавшему солдату прилепили обратно почти оторваный с затылка лоскут кожи с волосами и укутали свежеснятой медвежьей шкурой. Воины верили, что это поможет храбрецу вернуться в сознание. Тот вскоре действительно пришел в себя, но бессвязно бормотал и хватался за уши, пытался содрать повязку. На какое-то время успокаивался, тихо стонал и все жаловался на головную боль. Лекарь положил компресс ему на лоб. Остальные уже легли спать, а он все крутился около пострадавшего: того начало тошнить. Позже лекаря совсем сморило, и он уснул, привалившись к поваленому бревну. А Линарра следила, чтобы бедняга, то и дело теряющий сознание, не захлебнулся собственной рвотой. В середине ночи она вдруг почувствовала движение сбоку и чуть не закричала, подумав, что это ещё один медведь. Это был Тамакти Джун. Он тихо вступил в круг света костра, который Линарра поддерживала для тепла. — Кто здесь? Лекарь? — Илдун спит. Это Линарра. — Кухарка… Как он? — Почти не приходит в сознание. Генерал стоял молча, прислушиваясь к стонам своего воина. Теплые блики костра метались по его худощавому лицу, высвечивая впалые щеки и высокий лоб. Стиснув зубы так, что под кожей заходили желваки, он отвернулся и ушел. Линарре хотелось догнать его, сказать, что это случайность, что она виновата даже больше, много больше — ведь она видела… Ведь она могла помочь, предупредить… Нельзя. Хоть слухи о нечеловеческой жестокости ведьмолова оказались чушью, хоть и понимала она, что Тамакти Джун не швырнет ее тут же в этот самый костер — нельзя. Собственное чувство вины, и его чувство вины, принятое близко к сердцу, не давало ей уснуть. Закутавшись в одеяло с головой, она сидела, раскачиваясь, у костра и смотрела в огонь. С утра оказалось, что пришло время лунной крови. Живот сводило, ноги слабели и слегка тошнило, так что даже завтрак пришлось отдать радостно крутящимся вокруг псам. Время будто повернулось вспять, отправив ее в первые дни с войском: сил не было, сапоги казались неподъемными и загребали палые листья, после бессонной ночи качало, как травинку. На малых привалах она ложилась и подтягивала колени к животу, пытаясь облегчить неприятные ощущения. День казался нескончаемым. В повозке с припасами маялся от головной боли ее ночной пациент. До заката оставалось еще около трех часов. Стиснув зубы Линарра упрямо двигалась вперед. Никого не должно волновать, что там происходит с ее телом. И она не хочет никого задерживать. Рядом вдруг оказался лоснящийся бок коня. Тамакти Джун коснулся ее плеча, останавливая, спешился и приказал: — Залезай. Кадо стоял перед ней черной горой и даже то, что Тамакти Джун ослабил стременной ремень, не сильно помогло — ногу пришлось задирать чуть ли не на уровень груди. Кое-как забравшись в седло, она сдавленно прошептала «спасибо». Прочесть что-то по его лицу было невозможно. Тамакти Джун повернулся и пошел вперед, ведя коня в поводу. Он что, слышал, как Линарра спотыкается? Или просто вспомнил, что она не спала всю ночь, сидя с его воином? Все равно. В мягком седле ей стало хорошо и спокойно. Наклонившись, Линарра ласково погладила Кадо по выгнутой шее и с благодарностью посмотрела на его хозяина. Из-за черной шкуры, накинутой на плечи, спина Тамакти Джуна казалась огромной. Он шел вперед, нащупывая путь посохом, выглаженным ладонями до лаковой гладкости. Разведчики то и дело пересвистывались, воины в густолесье почти не держали строй, но и не разбредались. Иногда Тамакти Джун поворачивал голову, вслушиваясь в лесной шум, и она могла видеть угловатый профиль, от которого почему-то трудно было отвести глаза. У незрячих сильно развиты другие чувства, и ей было интересно, ощущает ли он на себе ее пристальный взгляд? Вскоре от монотонного покачивания Линарру начало клонить в сон. Она знала, что в седле спать опасно, но ничего не могла поделать — бессонная ночь давала о себе знать. Пробуя бороться с собой, она растирала руками лицо, щипала себя за ногу. Без толку. Пару раз распахивала глаза, уже заваливаясь. И хорошо, что заваливалась к гриве, а не в бок. Снова погружаясь в зыбкую дремоту, Линарра вдруг почувствовала что Кадо остановился, встрепенулась: Тамакти Джун сел на коня позади нее. Неужели почувствовал, как ее болтает в седле? Спине сразу стало по-настоящему тепло, хоть и устроился тот не вплотную. И свалиться теперь вряд ли получится. Только об этом уже не стоило беспокоиться: столь близкое присутствие генерала отогнало сон. Поводья он удлиннил, но руки все равно практически держали ее в объятьях. Кадо тронулся. Мягкое покачивание возобновилось.  Она ощущала его дыхание у шеи. Вдох — холодно, выдох — тепло. От земли поднимался туман, ветер стих. Только вдох и выдох за спиной касались кожи. Взгляд Линарры уперся в руки, держащие поводья. Белые, по сравнению с ее темной кожей. Ладони, наполовину скрытые нарукавниками, исчерчены старыми и новыми шрамами. Словно рябь на воде в ветренный день. Его пальцы лениво перебирали кожаный ремень. А грудь то и дело касалась ее спины. На мгновение Линарра прикрыла глаза: низ живота тянуло, и уже совсем не от лунной крови. Фыркнув, конь дернул головой вниз, натягивая поводья, и руки генерала случайно задели ее, вцепившиеся в край седла. Ей захотелось, чтобы Кадо сделал так еще раз. Но через какое-то время Тамакти Джун сам, кажется, устал держать ремень повода навесу, потому что и без помощи коня их пальцы снова соприкоснулись. И снова. Линарра замерла, забывая дышать: Тамакти Джун медленно опустил ладони поверх ее слабеющих пальцев. И расслабил плечи, не чувствуя сопротивления. Мелодично звякнула сбруя. Сколько прошло времени? Линарра испугалась, что совсем скоро привал. Воины, тихо перекликаясь между собой, шагали за своим генералом. Хорошо, что они не видят происходящего. Пылающие уши и щеки любому сказали бы, как действуют на нее эти невинные объятья. Сознание плыло, огромные ели слились в мерцающее зеленое полотно. Кадо размеренно переступал ногами. Внутренне обмирая от собственной смелости, она осторожно подалась назад, прижалась спиной к перетянутой ремнями груди. Он не отстранился, синхронно покачиваясь с ней на лошадиной спине. Едва ощутимо коснулся лицом ее волос, тихо втянул в себя новые запахи. Выдохнул медленно, невыносимо медленно. И в ответ на этот долгий горячий выдох от шеи вниз волной скатились мурашки. Оглушенная собственным сердцебиением, Линарра скорее увидела, чем почувствовала, как Тамакти Джун украдкой ведет большим пальцем по ее запястью. Осторожная ласка, щемящая, до боли в груди. Она медленно откинула голову на покрытое мехом плечо. Стоит повернуть ее и… Линарра не смела шевельнуться, ощущая щекой тепло от близости его кожи. Солнце спустилось слишком быстро, температура воздуха снизилась, воины это чувствовали, а Тамакти Джун все двигался и двигался вперед, не выпуская ее из своих объятий. Харт подъехал ближе: — Я слышу реку. — Веди, — помедлив, откликнулся генерал. Почувствовав под копытами коня мягкий песок, Тамакти Джун натянул поводья, спешился и помог спуститься Линарре. А она, наконец, смогла посмотреть ему в лицо. Что бы он ни чувствовал с ней на лошади, сейчас Тамакти Джун снова был холоден и сдержан, между бровей прорезались две знакомые морщины. Как только ее ноги коснулись песка, генерал неторопливо отошел к реке, коснулся воды кончиками пальцев. Пеший воин тут же подхватил Кадо под уздцы и увел. Ничего не оставалось, как повернуться и идти к телеге с припасами. Хорошо хоть руки могли готовить, резать и перемешивать сами, потому что в голове все спуталось, глаза без устали выискивали высокую худую фигуру среди воинов, а сердце подсказывало, что, играя в тайного наблюдателя, она переиграла саму себя.