Волчья песнь

Несмотря на ухудшение общего состояния, в жизни Рена происходили и положительные изменения. Для стороннего наблюдателя они были незаметными, но вот для него самого стали колоссальными. Благодаря этим изменениям блондин даже немного успокоился, понимая, что всё идет так, как должно быть. Осознав, что ему предстоит стать оборотнем-волком, он постарался узнать об этой расе как можно больше. Своих знаний не хватало, всё же Рен профессор ботаники, а не антропологии или, на худой конец, зоологии. Поэтому он поднапряг своих коллег. Они с удовольствием поделились имеющимися знаниями, а возникшие вопросы разрешили при участии местных. Ведь в деревне имелась довольно большая община волков-оборотней. Поэтому, как истинный ученый, Рен ежедневно отмечал в своеобразном мысленном дневнике изменения, происходящие с ним. Чуткий слух, обостренное обоняние, улучшенное зрение, в том числе и ночное. Всё это свидетельствовало о накоплении сопутствующих функций нового тела. Но потом появятся основные, то есть должно произойти полное обновление тела. Этого момента Рен боялся больше всего. Он хорошо помнил рассказы папы о его трансформации из «дитя воздуха» в трансгена. Тогда спасением для Ала стала ванна со льдом, охладившая тело и не позволившая вскипеть крови. Чем можно заменить лед в условиях отсутствия цивилизации, мужчина не знал. Пребывая в глубокой задумчивости, пытаясь найти выход из сложной ситуации, а заодно подстроиться под новые возможности своего тела, Рен стал ещё более отрешенным и нелюдимым. Ёрш на пару с Елисеем его уже практически похоронили, о чём блондин догадывался, но разубеждать их не спешил. Это была его своеобразная маленькая месть главе, хотя пожилой лекарь зря попал под раздачу. Блондин и дальше бы продолжал «играть в несознанку», если бы не сюрприз от окружающего мира. Выйдя в очередное утро на крыльцо дома, Рен словно очутился на кладбище. Вокруг стояла звенящая тишина. И это не та тишина, которая появлялась в отсутствии людей. Это была тишина мира, природы. Оказалось не слышно птиц, которые обычно с самого утра начинали борьбу за скудный корм, сопровождая выяснение отношений клекотом, писком и шелестом крыльев. Не создавал шум скот в стойлах, стуча копытами, мыча, повизгивая и тарабаня в стенки загонов, требуя внимания хозяев. Не носились по улицам щенки одомашненных сторожевых псов. Даже деревья замерли, застыли словно каменные истуканы, не перешептываясь и не разнося утренние сплетни. На все попытки Рена достучаться до их сущности, слышалось только одно: «Спать… спать… спать…» Окружающая природа засыпала, но складывалось ощущение, что умирала. Мужчина не выдержал этого давления звенящей тишины и сразу же вернулся в дом. – Ёрш, ты был сегодня на улице? – сразу же кинулся он к хозяину дома, в полудреме натягивающему теплый свитер поверх домашней рубахи. – Чего я там забыл? – Там творится что-то странное. Как бы объяснить… – Рен запнулся, не зная, как словами описать свои внутренние ощущения. Но ответил ему тот, от кого он не ждал ответа. – Это зима пришла, – Елисей как раз вернулся с обхода постов и снимал уличные сапоги, чтобы не тащить сор на чисто вымытый пол. – Сегодня лягут снега. – В смысле пойдет первый снег? Укроет землю? – Ага, укроет, – недобро усмехнулся глава. – Подожди немного. Скоро сам всё увидишь. Только из дома сегодня никуда не уходи. Завтрак прошел скомкано, в гнетущей тишине. Даже Арчи вел себя тихо, что мальчику было совершенно не свойственно, а после он и вовсе забрался назад в постель, свернулся там калачиком, да так и затих. Ёрш ушел на другую половину дома и принялся сортировать травы, составляя из них лечебные сборы для дальнейшего использования. Елисей же занял место за столом. Он освободил часть столешницы от кухонной утвари и разложил своё добро: два мотка бечевки разной толщины, точильный камень, тесак и нож поменьше, пару деревянных чурок. К этому добавилась небольшая вязанка ровных оструганных прутьев, которую мужчина бросил возле стола. В первую очередь Елисей взялся за точильный камень, положил его в небольшую миску и, залив водой, отодвинул в сторону. После принялся перебирать прутья: разложил их на три неравные кучки, приготовив фронт работы. Причем непонятной для Рена работы, и после вернулся опять к точильному камню. Промокнул его ветошью, избавляя от лишней влаги, взял в руки тесак и провел камнем по самому краю лезвия. Внимательно осмотрел лезвие. Провел еще раз камнем. Прислушался. И металл тесака в его руках под натиском точила словно запел. Каждый взмах руки являлся продолжением предыдущего движение, каждое соприкосновение металла и камня рождало уникальный звук, сливаясь в чарующую мелодию. Рен неоднократно видел, как Зоя точила клинки, боевые тесаки, и сам владел навыками заточки, но никогда это действо не было похоже на игру музыканта. Может, сейчас сыграло значение обострившееся чувство восприятия перерождающегося оборотня или звенящая тишина окружающего мира не вмешивалась посторонними звуками, но блондин готов был поклясться, что действительно слышит музыку. Пока Елисей точил тесак, а затем и резак, Рен словно завороженный наблюдал за ним не шелохнувшись. Глава заметил внимание со стороны блондина, но никак комментировать это не стал, а продолжил своё занятие. Подготовив инструменты, он отложил в сторону камень и взялся за первую кучу хвороста. Четким движением одним взмахом тесака рубил их на части длиной сантиметров двадцать-двадцать пять и раскладывал в три стопки в зависимости от их толщины, а остатки хворостин, непригодные к использованию, бросал на пол. Но не на голый пол, за чистотой которого Рен тщательно следил, а предварительно подстелив кусок старой мешковины. В этом действии не было ничего интересного или завораживающего, и блондин переключил своё внимание на будущий обед, решив потомить с овощами местный аналог ячменя – очень вкусный, но долгий в приготовлении. На протяжении всего процесса готовки мужчину сопровождало чувство тревоги и пустоты. С рождения его всегда окружали растения. Даже если их семье предстояло путешествие на космическом корабле, песнь цветов никогда не смолкала, потому что на борту постоянно присутствовали цветы. Папа всегда об этом заботился. А сейчас, находясь в условиях живой природы, Рен будто оказался в вакууме. Это и злило, и пугало одновременно. Всё его внутреннее естество противилось такому положению вещей. И вдруг тишину разорвал немой стон, да такой сильный, что блондин содрогнулся. Он отбросил в сторону ложку, которой помешивал кашу, и бросился на улицу в чём был, успев только натянуть сапоги. Сбежал с крыльца и замер на месте, вслушиваясь в окружающий мир, но тот молчал, только деревья стонали. Блондин завертелся на месте, пытаясь понять, что происходит, и в этот момент с неба посыпался белый пух. Это происходило совершенно не так, как он видел раньше, когда появлялись первые мелкие снежинки и постепенно их становилось всё больше и больше. Сейчас же было похоже на то, как будто у него над головой разорвали подушку и птичий пух сыпанул вниз. Нескончаемый поток снега, который сразу покрыл землю, крыши домов и хозяйственных построек, припорошил кусты и деревья, да и самого Рена облепило со всех сторон. Но тут на плечи блондина опустился тулуп, а его самого подтолкнули в сторону крыльца. – Не нужно стоять под снегом раздетым, – голос Елисея звучал тихо и очень спокойно. Из него исчезли рычащие нотки, так раздражающие в последнее время Рена. – Снег сыплется сухой, а значит, мерзлый. Наверху сейчас значительно холоднее, чем здесь, и эта разница температур до добра не доведет. Обманчивое тепло потом многих с ног свалит в горячке. Ветра не было, снег сыпал ровной стеной и под крышу крыльца не залетал. Оказавшись «в безопасности», Рен отряхнул волосы и одежду, избавляясь от белого налета и в полной мере ощущая голыми ладонями правдивость слов главы. Снежинки по ощущениям оказались не просто холодными, а ледяными и при этом очень колючими. Не было привычной нежной мягкости снега. Каждое прикосновение к белой массе вызывало неприятный озноб, который пробирался всамую душу. И тишина… звенящая тишина вокруг… лишь тихий шорох ложащегося наземь мёрзлого снега. Буквально минут за десять нижние ступени крыльца, незащищенные навесом, скрылись под белым покровом. А снежный поток и не думал прекращаться. – И долго он будет так идти? – уточнил блондин у главы, замершего у него за спиной. – Обычно валит сутки не прекращаясь. Иногда чуть дольше. – И какой уровень снега насыпается? – Метра полтора-два. Но он идет мерзлый. Так что потом за неделю до метра оседает. – И как же они с этим справляются? – Рен провел рукой по кругу, указывая на немногочисленные деревья, чей стон и выгнал его на улицу. – Стоят себе. Что с ними сделается? – не понял глава. – Но им же страшно. – Кому? Деревьям? – Рен утвердительно кивнул, а глава только усмехнулся. Он знал, что существа, подвергшиеся насилию, становятся странными. У кого-то это проявляется эпизодически, а кто-то чудит всю оставшуюся жизнь. Но пытаясь наладить отношения с блондинчиком, он решил подыграть: – Чего же они боятся? – Холода. Снега. Его тяжести. Поломанных им веток. Разорванной от мороза коры. А ещё буранов. Они ломают их. Выворачивают с корнями. И люди в стужу их рубят. Отбирают ветки, лишают кроны. Они боятся не дожить до тепла. – Вот это воображение! Ну и фантазер ты у меня! Елисей, стоявший у мужчины за спиной, придвинулся к нему вплотную и крепко обнял, прижимая к себе. И впервые с начала их недоотношений Рен не оттолкнул его, замерев ледяным столбом…