Дороги сестер Блэк

10-тое августа 1980 года       От частного соприкосновения с газетной бумагой пальцы окрасились в черный, но Белла не могла оторвать глаз от скромного некролога. Поллукс Блэк, 1910 года рождения, скончался в возрасте семидесяти лет этой ночью. Несмотря на долгую жизнь, для описания хватило нескольких строк и шестнадцати цифр. И правда, что еще говорить! Что буквально испортил свою судьбу в туалете? Что вырастил тираншу, пьяницу и самоубийцу? И что в последние годы служил подопытной зверушкой? Да, такое не забудется во века! Белла отвела уставшие глаза, закрыла газету и швырнула её в камин, если Ад не придуман маггловскими ханжами, то дедушку ждет очень горячий прием.       Белла откинулась назад в кресле, наблюдая, как языки пламени пожирали бумагу. Кому придет в голову посещать его похороны? Разве что Кассиопее во имя приличий, и Вальбурге для успокоения своей совести. А за остальных не поручишься. Дядя Арти все же в отделе для психов, Цисси, конечно, прикроется материнскими заботами, кузену всегда было наплевать на семью, тётя Кэлли уже давно Лонгботтом, а не Блэк. А другой сестрице лучше не высовывать здоровенный нос из украденного Иствича. Что до неё самой, то Белла, на свое счастье, может не приходит. Спасибо, маггловской дряни за все!       Из коридора послышались скрип половиц, отвлекая от мыслей. Следом раздались тяжелые шаги, в гостиной вскоре появился Родольфус с пасмурной мине на лице. А следом трусил Данки, размахивая письмом. Белла не успела спросить, как домовик, выпучив глаза, протянул конверт и отбежал в сторону. Понурый Родольфус резко упал в кресло, взмахнул палочкой и швырнул в камин крупное полено. Белла, смахивая пепел, повертела письмо, печать из черного воска с выгравированной розой, еще и темная лента. Трясущимися руками она разорвала плотный конверт и вытащила исписанный лист. «Ма amore Belle, ma louve Мои дни сочтены, и с учетом лет остается лишь принять сладостные объятия смерти. Однако на Земле меня удерживают незаконченные дела, и одно из них связано с тобой. Признаться честно, твоя судьба меня беспокоит еще с тех пор, когда ты была ребенком. Не стану твердить, что виной всему «Черная кровь» или «Фамильное безумие», но мои предчувствия, увы, оправдались. И поэтому я хочу встретиться с тобой, пока Ангел Смерть не пришел по мою душу. Заклинаю той любовью, что я дала твоей матери, не оставь мою мольбу без внимания! Жду тебя завтра! С любовью, Grandmaman P.S. Я желаю видеть тебя одну, без моего племянника и, прежде всего, без проходимца, что смеет называть себя «Лордом»!» — Qu’est-ce qu’tante? — C’est terrible, — ответила Белла, не глядя на мужа, — Она думает, что умирает. Родольфус вздохнул. — Она хочет, чтобы я навестила её. — Легко сказать. — Но без тебя. И без Него! Родольфус хмыкнул. — Темному Лорду нет никакого дела до моей тёти. Если конечно, она не пожелает навредить Ему. Белла отвела взгляд от письма. — Grandmaman — чистокровна, и не страдает грязелюбием! Супруг лишь усмехнулся. — Но не забывай, кто именно дернул кузена Ланни за поводок. Белла сжала письмо. — Что Он откажет мне? Родольфус протянул крупные ладони к огню. — Да, Милорду не за что её любить, как и уважать, но она не представляет угрозы для Его власти. К тому же, она на смертном одре! Белла покачала головой. — Не парься, ты, кузина. Замолвлю за тебя словечко. Белла лишь поддернула плечами. — С чего вдруг ты мне помогаешь? Родольфус хохотнул. — Нет, жена из тебя отвратительная, да и родственница такая же! Белла потянулась к палочке. — Но тётю надо уважить!

***

      Яркое пламя пожирало поленья, раскалывая их с оглушительным треском и рассыпая вокруг себя пепел. Одной рукой заметала угольки обратно в костер, Дромеда другой рукой держала газету. Тринадцатая страница, традиционная для некрологов, небольшая заметка с шестнадцатью цифрами, ничего особенного. Если бы не имя и приколотая записка. «Довольна деянием рук своих?». Узнать почерк двоюродной бабушки не составила труда, как и её пассивно-агрессивный тон. Что же, цель достигнута, в душе скрепли кошки, а совесть грызла, как дракон. — Я посмотрел начальную школу у нас, — говорил Тед, прожевав пирожок, — тут ты права, научат только ругательствам, а Джим с Сириусом лучше справятся. Моисей говорил чтить отца своего, а поступила, как Авессалом. Правда, куда успешней. — Да, та школа в Брайтоне будет намного лучше, и мы можем позволить её, но далеко ехать. Не воздастся ей за поступок, не постигнет ли её схожая участь? — Меда, — послышался скрип дивана и поступь шагов, — что случилось? Дромеда встрепенулась. — На тебе лица нет. Она лишь протянула газету вместе с запиской. — Да, твоя родственница — воплощение сочувствия и сострадания. Тед раскрыл газету, и к его ногам выпал конверт. — Так, что это? Дромеда вздрогнула при виде черной ленты и черной печати. — Это точно мне! Тед удивленно посмотрел на печать — У вас же ворон вырезан, а тут какая-то роза. Взяв трясущимися руками письмо, Дромеда аккуратно вскрыла конверт и, присев, развернула лист. «Ма amore Medi, ma renarde», так начинался текст. «….Ты обидешься на меня за последующие слова, но в отличии от других твоих родственников я не обманывалась твоим внешним спокойствием, и твоя судьба волновала особенно сильно. Над тобой сгущаются тучи, и я боюсь, что ты не справишься с ударами судьбы. И я прошу и заклинаю той любовью, что я питала к твоей матери, не оставляй мою просьбу. Смири гордость и упрямство ради будущего своих близких! Жду тебя послезавтра! С любовью, Grandmaman P.S. Я хочу увидеть свою правнучку.» — Меда, — произнес Тед, кладя руку на плечо. Дромеда с трудом посмотрела на него. — Пишет моя бабушка со стороны Розье, она умирает, — говорила она, обхватив его ладонь, — не говорит от чего. — Мне жаль. — И она хочет видеть меня, — Дромеда нерешительно добавила, — и Дору. Тед пожал плечами. — Не удивлен. Дромеда провела пальцем по щетинистому подбородку мужа. — Ты не обижен? — А смысл, — прижавшись к её волосам, Тед добавил, — но я вас провожу. — Она не станет нам вредить, — ответила Дромеда незамедлительно. Тед обхватил её сильными руками. — Я не буду ей навязываться, не бойся, доведу до дома и подожду вас в городе. Дромеда подняла лицо. — И что ты будешь делать в Париже? Посетишь Мулен Руж? Тед усмехнулся. — Я тебя умоляю, Меда. Приходилось как-то работать в «Магии красоты», уже не очаруют!

***

      Белые березовые дрова темнели и раскалывались под натиском языков пламени, а частицы пепла застлали пол. Но несмотря на жар, Цисси дрожала, укутанная пледом из шерсти викуньи, и газета в её ладони трепыхала, как на ветру. Шестнадцать цифр, семьдесят лет и несколько строк, и знакомое до боли имя. Раздался оглушительный треск, и Цисси подскочила на месте. Память невольно оживила громкий хлопок и последовавший плач, а маленькая белокурая девочка прячется под лестницей. Спустя четырнадцать лет теперь она смотрит на приколотую к некрологу записку. «Не смей прикрываться материнством!» — Мне жаль. Цисси фыркнула. — Он мертв для меня уже десять лет, — смяв газету, она сказала, глядя в огонь, — но хоронить будем только сейчас! Люциус поднялся и подошел к ней. — Цисси, ты имеешь полное право не приходить. Она с раздражением протянула ему записку. — Знаешь, что сказала эта кошмарная женщина, когда убили бабушку? Что нам не стоит покидать Хогвартс, мы же к экзаменам готовимся, это важней для будущего! Люциус покачал головой. — Уж не знаю, чем твоя бабушка заслужила такое отношение со стороны золовки, но все равно прозвучало слишком цинично. Цисси стукнула по обшивке кресла. — Бабушка никому из них не причинила зла! Это Кэсси её не заслужила! И её брат тоже! Из-за прожигавшей ярости по спине прошелся пот, и Цисси скинула с себя плед. — Я не стану изображать из себя скорбящую внучку, и пусть Кэсси подавится своим недовольством. Нежные пальцы коснулись её напряженной шеи, и по коже пошли мурашки. — Я не думаю, что кто-то кроме мисс Блэк осудит тебя. Цисси закатила глаза. — Будет еще Вальбурга, а ей только повод дай! — Она разве любила своего отца? — Нет, но меня она ненавидит еще пуще. Люциус прижался к ней гладко-выбритой щекой, и Цисси затрепетала. — Я не позволю никому плохо о тебе подумать. Сначала от рук исходил ледянящий холод, но когда они коснулись её груди, Цисси ощутила прилив тепла. Она повернула голову к мужу, и их губы соприкоснулись. — Хозяйка, вам письмо! Дрожа от возмущения, Цисси вырвала у Лоппи конверт и тут же уронила его. — Цисси, что случилось? Люциус поднял палочкой письмо, развязал черную ленту и сорвал темную печать с розой. — Что-то на французском. Цисси прикусила губу. — Да, «Ма амор Цисси». И еще что-то. Ма Хэсе, какой-то — Ma Hase, моя зайчиха. Перехватив письмо, Цисси с болью в глазах вчитывались в строки. «….твоя судьба всегда беспокоила меня, ибо я видела все то несправедливое отношение к тебе. Я боялась, что ты не справишься с ударами судьбы, но, к счастью, это была одна из моих немногих ошибок. Я вижу, что природная сила раскрылась в тебе, и знаю, что моя дочь гордилась бы тобой…» По щеке потекли соленые слезы. «…И больше всего на свете я желаю тебя увидеть, прежде судьба разлучит нас навсегда. Жду тебя через три дня. Заклинаю той любовью, что я дала твоей матери, не оставь мою просьбу! С любовью, Grandmaman P.S. Если ты с Люциусом принесешь с собой моего правнука, я буду очень признательна». От слез потекла тушь, и в глазах защипало, ослабевшая ладонь выронила письмо — Она не должна умереть, — ответила она дрожавшим голосом, — она сильней всех нас! Люциус сжал её ладонь. — Мне жаль. Приняв от него платок, Цисси растерла лицо столь сильно, что кожа запылала. — Нет, любимая, тебе нельзя посещать похороны дедушки в таком состоянии. — Кэсси меня живьем слопает. Люциус поджал губы. — Подавится! При свете камина статная фигура мужа приобрела сходство с величественной скульптурой древнегреческого героя, и серебристые глаза засверкали металлическим блеском. Впрочем, услышав торопливый топот эльфа, Люциус развернулся. — Хозяева, — пролепетал Добби, — маленький Малфой не спит. Цисси бросила на домовика злой взгляд, ничего нельзя ему доверить!

***

11-тое августа 1980 года       Пространство крутилось перед глазами, уши заложило, а мысли куда-то улетучились. Белла сбилась с подсчета секунд, казалось, что она вечность парит в потоке безвременья. Лететь на метле было бы долго и муторно, для трансгрессии воспоминание слишком нечеткое, на корабль идти, значит готовить себе вещички для Азкабана. Но портал, как следует, потряс, и по его милости Париж встретил её грязью. Подскользнувшись на влажной земле, Белла с проклятьями подняла измазанное лицо, Франция не изменяет себе, приветствуя англичанку.       Булонский лес окутал туман, шедший с Сены, и силуэты деревьев приобрели облик кладбищенских крестов. Издалека прозвучали зычные звоны колоколов Нотр-Дама, и Белла на дрожавших ногах поднялась. Смахнув грязь, она побрела с палочкой наготове. Сквозь пелену слышался картавый говор французов, их простуженные интонации, но вопреки стереотипу обсуждали не прекрасных дам, а неадекватную экономию президента и будущие выборы. Пара залпов, и маггловская демагогия сменится на вопли ужаса, но Темный Лорд настоятельно рекомендовал не привлекать внимание. Французские волшебники после Трембли не против повторить подвиг Норманского Бастарда и вторгнуться в Британию, а Хозяин не привык делиться владениями.       Белла побрела по малозаметным тропам, разгоняя слабую мглу, а порывы ветра срывали листву с многочисленных дубов и швыряли ей под ноги. Сперва она радовалась разрешению Темного Лорда на визит, однако усталость разбудила сомнения. Ему незачем сочувствовать grandmaman, ведьма, что бросила старую подругу, боровшуюся за свободу волшебников. А после дяди Ланнетта ей лучше Ему на глаза не попадаться. Белла поняла бы, если бы Он приказал вынюхать нужную информацию, но нет! Просто сравнил наследок grandmaman с Брунгильдой и Фредегондой. — Дэвид! Среди деревьев мелькал женский силуэт, ветер трепал седые волосы и темные одежды, и разносил запах крепкого пойла. — Дэвид, где ты? Англичанка во французском парке? И как она тут оказалась! — Дэвид! — прозвучал истерический визг, — Хватит шататься по парку! Белла поморщилась. Не владеет языком от пьянства, кто так «парк» произносит! — Дэвид! Ширли Тэмпл тебя не примет! Её сынок тоже!       Маггла, шатаясь, продиралась сквозь ветки. Окружавший пьяный флёр ударил по носу, и Белла взмахнула палочкой. Желтый дым окутали женщину и развернул в противоположную сторону, где она продолжила изрыгать свой омерзительный акцент. Белла снова прицелилась, Зеленый луч избавит её от проблем, а заодно и посетителей Булонского леса. Прохожие слишком сильно погружены в думы, чтобы заметить устранение одной из них. И кому она нужна? Некогда богатая одежда истерлась и покрылась пятнами, явно некому за ней следить. Никто не хватится!       Вдруг перед глазами мелькнуло нечто яркое, отвернувшись, Белла увидела мерцавшим золотом огонек. Из его центра вышел красный луч и распластался подобно линии на дороге. Окружив себя туманом, Белла побежала вслед ориентиру, она петляла меж деревьев, обегала раскидистые кусты и заполненные магглами лужайки. Мимо неё журчала небольшая речка, колыхались от ветра тяжелые от листвы деревья. Наконец-то Белла оказалась возле каскадного водопада, не убирая палочку, она смотрела, как при приближении огонька раздвигались воды, раскрыв проход. И Белла, недолго думая, нырнула внутрь.       Узкие стены зажимали, напоминая о первом опыте трансгрессии, с потолка капали надоедливые капли, а под подошвами хрустели камешки. Благо густую тьму рассеял свет, что вел её вперед. Белла шла, не останавливаясь, пусть не видя, она ощущала под ногами ступени. Шум воды слабел при подъеме, пока Белла не очутилась в давящей тишине. Сердце застучало сильней, а её дыханье звучало прерывисто и глухо. Когда огонек поднялся выше, коснулся потолка и исчез с хлопком, Белла схватилась за палочку. Но сверху донесся скрежет, и полился вниз свет. А следом появилась лопоухая морда. — Madame, à temps! Поднимаясь, Дромеда присмотрелась к эльфу. — Tu n’est Poire. — Qui, madame, — ответил домовик с поклоном, — il m’apelle Pointe. Наверняка, детеныш, поди разбери их, домовиков, все как на одно лицо. — Attendez-vous, madame.       Эльф припал огромным ухом к двери, молчал несколько минут, затем открыл дверь. Воспоминания оживились в полутемном коридоре, тут статуя задыхающего от петли пленника, недалеко мраморный мужчина пронзал себя кинжалом, держа другой уже убитую жену. Сверху, окруженные картинной рамой, беседовали две женщины, темноволосая улыбалась протягивала испуганной, но богатой одетой блондинке веретено. А слева от неё из тюмерной камеры похищали мальчика-подростка. Западное крыло, «отдел ужасов», там, где селились неприятные, но важные гости или пожилые родственники. Встреченные скульптуры, «Умирающий галл» и «Галл, убивающий себя и жену», унесеные с Пергама, правда, кто-то из предков подсуетился и подсунул магглам копии.       Колючка подошел к одной из картин, хлопнул ладошами, и рама обнажила проем. Как только Белла нырнула внутрь, он опустил картину. Оказавшись в давящей тишине, она отмеряла шагами маленькую комнатку, обходила продавленное кресло, небольшую табуретку и столик на трех ножках. Пол и стены покрывала пыль, что отсутствовала на мебели. Следом Белла заглянула в окошко, ей предстал вид на западную часть сада. Среди рядов роз стояла скульптура, женщину, привязанную к столбу, окружали языки пламени. Типичный французский образчик, на самом деле дальней родственнице Друэлле было далеко за шестьдесят, а тут юная дева, еще и платье расшнуровано на бюсте! Начало садиться солнце, и постепенно прозрачный каменный огонь окрасился в яркие оттенка красного. И Белла отшатнулась. — Madame Rosier!       Белла застыла, уставившись на неё, семь лет прошло с похорон предателя-кузена. Crandmaman, ныне восемидесятилетняя, сильно сдала, и тогда она казалось усталой. Волосы окончательно потеряли все золото, потускнели и потрепались, благородный овал лица поплыл от морщин, а сапфирово-синие глаза покрылись сеткой сосудов. Обычно прямая спина согнулась от возраста, и длинные ноги еле держали дряхлое тело. Впрочем, губы, покрытые ярким блеском, остались поджатыми, grandmaman надменно протянула морщинистую руку. Белла поцеловала её перстень, и лишь тогда получила разрешение сесть. — Belle, — произнесла она с хрипом, — я могу поверить тебе на слово, что перед мной сидишь ты, моя первая внучка, а не перевоплотившийся убийца по мою душу? Я уже стара для бесконечных проверок. Белла сжала кулак. — Поверьте мне, Темному Лорду нет никакого резона убивать чистокровную ведьму из древнего рода. — Скажи это старой миссис Боунс, урожденной Яксли. Белла выдохнула. — Её драгоценный сынок наворотил делов, мы их наказали! — А дети в чем провинились? Она нарочно! — Grandmaman, — говорила Белла медленно, — помнится в письме, вы интересовались моей судьбой, а не людьми, что не имеют к нашей семье никакого отношения! Grandmaman поддернула плечами. — Pardonne-moi, раз хочешь поговорить о тебе, так начнем, — поправив манто, она продолжала, — почему ты убила Джареда? Белла почувствовала, как отлила кровь с лица. — Я не убивала его! Grandmaman принялась перебирать пальцами мех. — Когда-то в детстве ему принился кошмар. Огромный ворон жуткого красного цвета выклевывал ему глаза, затем пил его кровь. Белла смотрела во все глаза на её немигавший взгляд. — Я сразу поняла, что убьет кто-то из твоей семьи. Конечно, «черная кровь»! — Но я не могла понять, кто именно, и почему ворон красен, если на вашем гербе — черен! Ломала голову, и когда узнала об его проступке. — Предательстве! Grandmaman вцепилась за манто. — Я решила, что эта маггла погубит его, но потом увидела то кошмарное изображение из Роузбада. — Они получили по заслугам! — А когда узнала о проишествии в вашем горном районе, Notre-Dame, не проси произносить его, я сопоставила факты. Ворон цвета Розье, — Белла хотела открыть рот, но grandmaman резко перебила, — не трудись отрицать! Щеки запылали. — А вы хотели бы няньчить правнуков-полукровок? Что эти ублюдки основали новую линию, как у нас? А вы знали, что та сука — дочь пастора-еретика?! Grandmaman откинулась назад в кресло. — Поверь, мне тоже не хотелось подобного родства, но мы могли бы по-другому решить проблему. — И как же?! — Поговорить tête-à-tête, объяснить ему… Белла гаркнула. — Послушал бы он тебя, как же! Grandmaman сжала манто в кулаке. — Ты даже шанса не дала переубедить его! Белла отшатнулась от её крика. — Да как тебе вообще пришло в голову убивать Джареда?! C’est toi famille?! Множество ответов терзали язык, но Белла сидела, будто завороженная, не в силах возразить. — Твой хозяин приказал? Белла встрепенулась. — Его все равно бы убили, не я, так кто-нибудь другой. Его нельзя было спасти. — У тебя была возможность не пачкать руки в крови родственника, но ты и её упустила. Белла сжала кулаки. — Зато я не сижу, сложа руки! Я спасаю мир! В ответ послышался смешок. — Bravo! И от чего же? — От власти магглов! Grandmaman устало опустила голову. — Notre-Dame, — прошептала она. Белла прищурилась. — Совесть мучает, grandmaman? Она отвела взгляд. — Винда, Винда, — вздыхая, говорила, — уж сколько лет тебя нет, а все приносишь несчастья. — Вот прямо только она! — Конечно, нет — ответила grandmaman, — но её влияние на тебя очевидно. Она выдохнула и продолжила. — Я помню урок Истории Магии, нам раздали задание, обычное эссе про деятелей Древнего Рима. Я, право, не помню, кого я выбрала тогда, но Винда без колебаний остановилась на Лукусте. Белла хмыкнула. — Да, ma cher, остановилась на той, о ком есть и есть информация, то смесь слухов, пропаганды и ненависти. Уж сколько о ней гадостей написал Сикст Олливандер, и она отравила всех потомков Цезаря, и она поубивала своих семерых мужей, и что у неё, галльской женщины, были черные волосы! Перед глазами возникла сцена, навеянная туманом. — В одном он был прав, Лукуста имела основания ненавидеть власть Рима за сожжение своей деревни. Правда, она позабыла, что именно её отец своими набегами на римские лагеря, спровоцировал то нападение. Белла ожидала тогда услышать крики ярости или жалкий плач, но запомнила лишь немую ненависть. — Розье приписывали себе происхождение от неё, вот только доказательств не предоставили. И верили, что Лукуста раз в столетие возрождается в одной из дочерей. Белла пожала плечами. — Читала в «Священных 28», знаю. — О судьбе самой Лукусты? Белла почувствовала легкий сквозняк. — Казнили после смерти Нерона. Полагаю, что отрубили голову. Grandmaman сардонически усмехнулась. — Ma cher, ты полагаешь, что иностранке, обвиненной в отравлении нескольких императоров и их ближайших родственников, всего лишь отрубили голову? Белла не нашлась с ответом. — И все волшебницы Розье, пытавшиеся ей подражать, не закончили мирно. Летиция Розье, отравившая английскую принцессу, через год была найдена со сломанной шеей в переулке. Друэлла, убившей шотландского короля и стравившая английского с мниным кузеном, уже по приказу французского короля будет сожжена на костре, предварительно лишившись языка, глаз, пальцев и даже грудей. — А что вы, grandmaman, все о Розье, — сказала Белла, беззаботно пожимая плечами, — можно подумать, Лестрейнджи, не совершали глупостей, как подобает своей фамилии. Она невесело усмехнулась. — Родди говорил тебе о Хильдегарде? — Неоднократно. — О том, что случилось с его детьми после убийства отца? Белла поджала губы. — Да, умерли достаточно молодыми… — Не говорил. Белла принялась следить за движениями её пальцев. — Хильдегарда при жизни трудно было любить, c’est vérité, он сполна заслужил свою участь, но он оставался отцом своим сыновьям и дедом своим внукам, и не им суждено было решать его судьбу. Сквозняк усилился. — Хильдегард тогда проклял весь свой род, всякий, кто посмел бы пролить кровь родственника, был обречен на страшную смерть. Проклятье быстро подействовало, Луи, вырвавший отцовские ребра и выдавший их за ребра прародителя Адама, через три года умер странный образом от боли в сердце. А Белла слышала от портретов иную версию. Третья жена и по совместительству родная племянница Жаннет узнала истиную причину своего брака. Луи уже два раза обманывали, и он хотел хоть какого-то родства со своим сыном. — Годвин, отрубивший отцу голову и выдавший её за голову Иоанна Крестителя, на следующий год после брата получил по голове черепицей, хотя дом был построен совсем недавно. Внук Шарль Делакур, отрезавший ступни, во время охоты заблудился в лесу, лишь через два дня нашли его тело с обглоданными волками ногами. Другой внук, Генри Диггори, принесший матери руки её отца, глупо и нелепо порезал палец. Рана воспалилась, даже ампутация не помогла. Белла не могла ничего добавить. — Хуже всех пришлось внучке Жаннет, той, которой и пришла в голову замечательная идея убить Хильдегарда, не оставляя следов. Годы её длились и длились, и её показалось, что возмездие удалось обмануть. Удача закончилась, когда в Битве «Золотых шпор» погиб единственный сын Дьедонне. — Погодите, grandmaman, — перебила Белла, — Жаннет же сожгли по приказу Железного Короля, разве нет? — Qui, Belle, она отчего-то решила, что король виновен в её несчастье и надо лишить жизни всех, кого он любил. Начала Жаннет с его детей, но королева что-то заподозрила и сама отведала поданные блюда. Очень скоро она умерла в ужасных мучениях, последнее дитя, что она носила, появилось на свет изуродованным и мертвым, похоронили без отпевания. Беллу мысленно затошнило при воспоминании о кровавых пятнах на ковре. — Король был убит горем, а когда шел процесс тамплиеров, кто-то на дыбе проболтался об яде. Жаннет долго пряталась в своем замке, выдержав по меньшей мере три осады, но как бы она не упиралась, все равно оказалась в цепях. — Её кто-то предал, — произнесла Белла, сжимая кулаки, — нашелся магглюб! — К сожалению, до наших дней не осталось улик, — ответила grandmaman, перестав терзать манто, — quoi qu'il en soit, Жаннет предстала перед правосудием. Я бы пощадила, опустила бы подробности, но раз ты нашла в себе наглость убивать собственного кузена, — Белла скрипнула зубами, — то тогда расскажу. Мадам Розье прокашлялась. — По приказу короля Жаннет сломали руки и ноги, выкололи глаза, отрезали уши, нос, язык и груди, залили сокровенные места щелочью, лишь затем отправили на костер. Она уставилась во все глаза, Белла с трудом удержалась от моргания. — Меня не напугать, grandmaman. — C’est bien dommage, проклятье все еще действует. Моя кузина Лита из французской линии столкнулась с ним, убив своего единокровного брата. — Вы верите слухам? — Более чем, — мадам Розье усмехнулась, — я же знала её с детства. Дядя Корвус так жаждал наследника, что женился сразу после смерти своей африканки на кузине Клариссе. И наконец-то через пять лет получает его, и Литу, которую и так еле терпели, совсем забросили. А как удобно, что долгожданный наследник неожиданно умирает, и его тело никому не показывают! Старик Нотт в «Священных 28» мельком упомянул о слабости мальчика. — Что она говорила? — Faire la Jacquette, якобы поехала она с няней и братом в Америку, он много плакал, и она переложила в чужую колыбель, где лежал малыш поспокойней. И тут корабль затонул, и она не виновата! Белла провела языком по губам. — Et vous? Grandmaman перевела взгляд на окно. — Дяде Корвусу не удалось стать отцом еще одного сына, увы, Кларисса сделала, что могла, но отдать все Лите — значит узаконить братоубийство! И невозможно по нашим законам. Англичане суровы к наследницам, но признают женщин, чего не скажешь о нас. А благодарить француженки должны бургундских принцесс, las maudits putains! — Ближе к делу, grandmaman. — Помимо дочери Корвусу наследовали многочисленные кузены, Гажи, два сына тетки Жозетт со стороны отца, и Трембли, сын тетки Леони, со стороны матери. Были еще кузины Перро, дочери тёти Манон, которые из-за наших законов не имели прав. Но он остановился на моем отце, ибо он носил фамилию Лестрейндж, пусть и из английской линии, и моя мать была не чужой, как дочь кузины Одиль, мадам Лемаршан. Родольфус в своем манере поведал гадкую сплетню, об адюльтере между Корвусом и Одиль, пока прапрадедушка Лемаршан пропадал в поездках по французским владениям в Африке. — Не все родственники приняли его выбор, особенно, мадам Трембли. Белла выдохнула с насмешкой. — Все-таки вы с дядей Рольфом сломали ей ноги? Grandmaman сцепилась костистыми пальцами меж собой. — Она наняла маггловского выродка, чтобы он ослепил моего отца, c’est acienne chienne! Еще и посмела нанести визит! Мы поступили еще милосердно, чем она заслужила. — Мадам Трембли сколько прожила после вашей выходки с невидимой веревкой и скользкой лестницей? — Дольше, чем твой прадед, но ходить уже не могла. Костерост еще был старого образца, не для детей и стариков. — А дальше вы свалили всю вину на брата, и его отправили в Хогвартс с глаз долой. Легко отделались! Мадам Розье понизила голос. — Я потеряла мужа, обеих дочерей, моего внука убивает его собственная кузина, что еще я должна пережить, чтобы наконец-то искупить свою вину? Белла отвела взгляд. — Я знаю, что ты все еще думаешь, что проклятья обойдут стороной, и я не стану тратить времени на переубеждения. Лишь об одном прошу, — grandmaman коснулась ладони Беллы, — спаси Эвана! — Ему ничто не угрожает. — Как и твоему другому кузену? Белла подскочила. — Темный Лорд не убивал его! — Я разве говорила о нем? Палочка заискрила. — Регулуса убили мракоборцы! — Я не отрицаю, что ваши доблестные защитники не отличаются умом и сообразительностью, в чем лично убедился бедняга Трембли, но даже они не стали бы убивать юношу из хорошей семьи просто так. — Grandmaman, какое вам дело до Регулуса? Он не ваш внук и даже не ближайший родственник! Она пожала плечами. — В самом деле! Правда, странно, что ты разделяешь мое равнодушие к его судьбе. Дрожь от ярости перешла и на лицо. — Bien, bien, Belle, не стану испытывать твое терпение. Мадам Розье запустила морщинистую руку в глубокий карман мантии и неловко вытащил узкую коробочку. — Открой. Белла опасливо дотронулась палочкой до позеленевшего замка и раздался скрип. — Qu'est-ce que c'est? В бархатистой оболочке лежала сушенного вида палочка с почерневшими шипами, как у розы. — Палочка вашего предка Амуэ, сына Ронана, прямиком из его розового куста. Дыхание перехватило. — Родословного? — Qui, ma petite. Белла рискнула коснуться его пальцем. — Она разве будет мне служить? — Да, если напитаешь шипы своей кровью. Белла вздрогнула. — И зачем мне калечить себя? Grandmaman тяжело вздохнула. — В этой палочке заключена большая мощь, может даже сильней Бузиной палочки… — Если бы та существовала. — Не важно, — grandmaman дернулась, — она поможет тебе спасти Эвана. Белла почувствовала слабость. — Я могу защитить его и с помощью своей палочки! — Non, Belle, не от него. — Grandmaman, — сказала Белла раздраженно, — Темному Лорду незачем вредить Эвану! Она покачала головой. — Je tua en prie, заклинаю, защити Эвана. Глаза grandmaman наполнились слезами, губы застряслись, а пальцы задрожали. Чувствуя ком в горле, Белла кивнула, и лишь затем её ладонь отпустили, оставив ощутимые следы на коже. — Колючка проводит тебя, ma petite.       Белла вынесла холодный поцелуй мадам Розье и покинула её. Прижимая к себе футляр с палочкой, она отошла немного от картины, наконец-то разглядев её. Двое римских легионеров тащили ослабевшую старуху в рубищах на помост, пока их окружала вопящая толпа. Классицизм второй половины 19 века, когда художников дрессировали на запоминание исторических деталей, вспомнили, что если Лукуста еще застала императора Августа, то после Нерона должна быть дряхлой, как холм. А еще каждый римлянин сжимал камень в кулаке.

***

12-тое августа 1980 года       Голубые волны Ла-Манша бились о борт, морозный ветер пронизывал насквозь. Дромеда отмеряла шагами поверхность парома, то и дело глядя на часы, Дувр почти скрылся с горизонта, но Дюнкерк еще не появлялся. Проще было сесть на магический корабль и высадиться в Кале, поближе к Парижу, но пришлось бы пройти через множество утомительных проверок, и не факт, что дрожайшим родственникам не удалось бы их обмануть. И оказалась в компании дымящих как паравозы работяг и разодетых черти как молодежи. — Клевая вещица! — Да, папаша привез из Японии! Парень в кожанных штанах и куртке, уже дырявей чем у Сириуса, показывал друзьям небольшое черное радио с надписью Сони. Простое нажатие и полилась музыка. «О, Белладонна, никогда не знал, что такое боль! Может я сошел с ума и осужден тобой! Письмо открыто и небрежно брошено И движешься тихо, и чай изящно заварен тобой. Недосягаема, оторвана от жизни, Когда ты научилась так ненавидеть!» Посильней запахнувшись пальто, Дромеда направилась к правому борту, к мужу и дочери. — Папа, смотри! Она вернулась! Дромеда вздрогнула. Из воды высунулась огромная черно-белая морда и с высоким свистом бросила за борт замшелую ветку. Тед помог Доре поднять её и зашвырнул подальше в море. — Вы что творите? Тед развернулся с улыбкой на лице. — Да, играемся. — С косаткой? С китом-убийцей? Вы с ума сошли?! Дора только удивилась. — Ничего она не убийца. Тед приобнял её. — Дромеда, она ест китов и акул на завтрак, Дора ей даже на закуску не сойдет. Косатка вернулась с палкой. — Что ей надо от нас? — спросила Дромеда, наблюдая, как движениями черного плавника. — Может ей скучно, — ответил Тед и к её неудовольствию вытер мох о брюки, — кругом одна воды и рыбы, так и с ума сойдешь. — А может она просто хочет поиграть! — вмешалась Дора, чуть не перевесившись за борт. Дромеда тут же одернула дочь. — Перед тобой самый страшный хищник в море, она явно что-то задумала!       На горизонте уж показался закованный в камень берег Дюнкерка, чуть ближе — кирпичные дома, подъемные краны и старые пушки. Едва высадившись, Дромеда потянула мужа и дочь за собой внутрь города. Считывая указатели, она нашла неприметную улочку. Нырнув в неё, Дромеда застыла, закрывая глаза. Последний раз она видела Булонский лес девять лет назад, на каникулах после первого года курсов целителей. И с трудом она оживила воспоминания о резной решетки Валле-де-Розье, и древний розовый куст, обвивший западное крыло. Резкий рывок, болезненный переход, и терпкий лиственный аромат. Чуть дыша, Дромеда подняла веки. — Вас встретят? Дромеда вцепилась за его локоть, царапнув ногтями кожаную куртку. — Да, Тед, можешь идти. Но он продолжал стоять, рассматривая Валле-де-Розье. — Впечатляет жилище, ничего не скажешь. Не пойму, рококо или классицизм? — Всего понемногу. Дора, отпустив её руку, подбежала к решетке. — Дора! — Там так красиво, мама! Дромеда смотрела на сад сквозь прутья. Последний месяц лета принес столько тепла, что каждый цветок, от скромной ромашки до роскошной розы, раскрылся во всю ширь. А струи воды из мраморного фонтана оросили округу. — Мама, а кто это внутри? Дромеда мягко потянула дочь на себя. — Это предки семьи Розье, и наши тоже. Амуэ, сын Ронана, и Уррака из страны Басков.       Двое прекрасных молодых людей, юноша, тонкий и изящный, как кипарис, и девушка с длинным водопадом волос до пят, не отрывали глаз друг от друга. Руки из белоснежного мрамора переплелись столь плотно, что не проснуть даже лезвие бритвы, бедра соприкасались чересчур интимно, а губы замерли на расстоянии пару дюймов. — Амуэ родился в Бретани, на севере Франции. Его мать молилась о сыне, и когда он появился, умерла… — А почему? Потому что была немолода и промучалась трое суток. — Потому что устала, Дора, а его отец женился на её сестре. Мачеха захотела избавиться от Амуэ, чтобы все досталось её сыновьям, его похитили и продали пиратам в рабство, отцу принесли разорванную рубашку и сказали, что сына съели волки, и он умер от горя.       Амуэ привезли в Испанию, где правили мавры с Востока, и его купил один шейх. Амуэ хорошо служил, ухаживал за его садом и увидел впервые розы, их еще не выращивали у нас. Он срезал один росток, жена хозяина увидела это и донесла мужу, и Амуэ посадили в темницу. А еще госпожа вздумала домогаться до красивого раба, но Доре лучше не знать. — В тюрьме он встретил молодую ведьму по имени Уррака, её еще раньше похитили из родной деревни, чтобы она стала очередной женой местного богача. Уррака отказалась, а чтобы она не превратилась в сороку и не улетела, её заковали в волшебные кандалы. Дора ухватилась за ладонь Дромеды. — Мама, а как они сбежали?! — Амуэ посадил росток в трещину в камне, он превратился в огромный куст, и тогда Амуэ срезал одну из ветвей и просунул в замок, что держал кандалы Урраки. Освободившись, она уменьшила Амуэ, превратилась в птицу, усадила на себя и покинула темницу. Так они добрались до Бретани. Тогда Амуэ вызвал на поединок своих братьев и всех победил их, став главным над ними. Он женился на Урраке и жили долго-счастливо, в окружении детей, и все их владения украшали розы. А еще Амуэ четвертовал мачеху и почти всех братьев, кроме самого младшего, дабы никому не хватило духу его свергнуть. — Мама, ты мне никогда не рассказывала эту историю! — Потому что она подозрительно напоминает сказание об Иосифе Прекрасном, — прошептал Тед, — тебе не кажется? — Да, но без сентенций о прощении и переезда в другую страну. Дора вмешалась. — Мама, но где их одежда? Чресла Амуэ едва прикрывали листья с розового куста, сорочьи перья — грудь и бедра Урраки. — Жарко стало, вот и сняли. — Тед, не смешно. — Это просто догадка!       Прозвучал хлопок, Дромеда прижала к себе испуганную Дору, Тед мигом встал перед ним, вытащив палочку. Тут же появился домовик с большими торчавщими ушами и острым носом, и Дромеда выглянула сильней из-за спины мужа. — Poire? Эльф неожиданно поклонился. — Non, madame, Pointe. Дромеда уставилась на него. — Où est-il? — Papa est mort, madame. Дромеда лишь грустно вздохнула. — Madame et mademoiselle, — поклонившись, произнес эльф, — suivez-il, Pointe vous prie. Дора вцепилась за руку. — Мама, я не понимаю его. — Не бойся, милая, он просто приглашает. Несколько прутьев пропало, и Дромеда, держа дочь, просочилась внутрь. Проход тут же закрылся, и домовик с гордой миной обратился к Теду. — Entrée interdite! — он добавил, — Ruste! Дора надулась, сжав кулачок. — Сам такой! — Pointe! — крикнула Дромеда, — Je t'inderdis de parler c’est la parole! Колючка дернулся. — Pardonne-ille, madame. Эльф что есть сил ударил себя о решетку, сломав нос. Дора испуганно спряталась за мать, а Тед отпрянул. — Я все равно ничего не понял, Дромеда, чего ты с ним так сурово? Дромеда поморщилась, глядя, как домовик вытирает полотенцем кровь. — За него не переживай, эльфы сами себя наказывают! Тед, еще бледный, отходил от ворот. — Ладно, я пока город посмотрю. Поищу Лувр!       Колючка с невозмутимым видом поправил окровавленное полотенце и повел по осыпанным песком дорожкам. Петляя, они обошли парадный вход с роскошной колоннадой, западное крыло, обильно украшенное розоватой лепниной, скульптуру Друэллы, сжигаемой на костре, еще белую в разгар дня. Дора не переставала сыпать вопросами, невежливо тыкая пальцем. Дромеда терпеливо отвечала, не отпуская её руки. Она посмотрела наверх, но не замечала в окнах никакого движения. Кузен Эван уж года три, как закончил школу, и должен уже пробиваться на высокую должность и искать на светских вечерах подходящую невесту. Однако, ни его, ни его родителей не видать. Дромеда грустно подходила к небольшой роще заднего крыла, дядя Ланнетт не стал столь близким, как Альфард, а тётя Мариэтта напоминала о своем неприятном брате. И все равно сердце сжималось от мысли, что стала им навеки чужой.       Их путь окончился возле искусственного грота, окруженного рядом молодых деревьев, ярко-зеленых от юности. Верхушку украшало огромное чучело, животное, напоминавшее оленя, но куда выше и массивней. Жирную спину венчал горб, длинная морда оскалилась в последний раз, а раскидистые рога угрожающе опустились. — Мама, я знаю, кто это! — завопила Дора, — Это лось! Он живет в Канаде! — Дора, — тихонько прошипела Дромеда и кивком указала вперед. Grandmaman, тяжело опираясь на трость, вышла к ним. Дромеда инстинктивно прижала к себе дочь, но та неприлично принялась глазеть на неё. — Дора, как я тебя учила. Она смахнула с себя материнские руки, подошла к прабабушке и, согнув левую ногу и придерживая подол юбки, поклонилась. Темно-каштановые волосы быстро сделались золотистыми. — Bonjour, madame Rosier. Дромеда не сводила глаз с grandmaman, с её дрожавших рук, но она чуть наклонилась в ответ. — Bonjour, ma enfant. Grandmaman сняла перчатку и протянула морщинистую ладонь, Дора, качнувшись, поцеловала её. Дочь снова зашаталась, и Дромеда подхватила её. — Ты хорошо подготовлена, отдам тебе должное. — Спасибо, мэм, — заговорила было Дора, и тут же удивилась, — вы знаете английский? Дромеда прикусила губы. — Разумеется, — надменно ответила ей grandmaman, — я первые восемь лет своей жизни прожила в Англии, в родовом поместье английской ветви Лестрейнджей, в Блэкмори. Дромеда потянула к себе дочь, но та не унималась. — Но мне говорили, что вы — француженка. — Разумеется, по крови. — Все равно странно, что вам хочется говорить на нашем языке. — Дора! Grandmaman подняля руку. — Полно, Дромеда, пусть выскажет свое мнение. Дора немного засомневалась. — Просто французы ненавидят англичан. — И кто тебе сказал это? Дора осеклась. — Все так говорят. Grandmaman улыбнулась. — А кого еще не любят? — Немцев! — сразу ответила Дора. — Да, это правда. — А еще испанцев, итальянцев, голландцев, бельгийцев, еще с русскими воевали. Мадам Розье усмехнулась. — А что ты можешь сказать про англичан? Дромеде больше всего на свете хотелось закрыть уши. — Мэм, проще сказать, кого любим. — И кого же? — Никого! Даже друг друга хотим прибить. Grandmaman указала на чучело. — Я вижу, что ты узнала чудовище, что убило моего мужа. — Да? — Дора воскликнула. — Не буквально, дитя, он побежал на моего Реджи, и у него случился сердечный приступ. Волосы Доры побелели. — Не бойся, дитя, он больше никому не навредит, — поманив к себе эльфа, она сказала, — Колючка проведет тебя на кухню. Дора посмотрела на домовика, кривясь. — А он больше не будет себя бить? Grandmaman поджала губы. — Если он не провинится перед тобой, то незачем себя наказывать. Дромеда подтолкнула дочь. — Дора, поспеши, мне нужно поговорить с бабушкой на взрослые темы. Дора тут же закивала и покинула их вместе с торопившимся домовиком. Мадам Розье поманила за собой, внутрь грота. — Ты не была столь непосредственна в её годы, — флегматично сказала она, садясь. Дромеда, опустившись напротив неё, пожала плечами. — Мы помним, в каких условиях я росла. Grandmaman печально кивнула, поправляя подол мантии, и Дромеда заметила её отекшие икры. — Je regrette. Дромеда терпеливо наблюдала за тем, как grandmaman растирает ключицу с левой стороны. — И тем не менее, не стоило кидаться в омут с головой. Дромеда покачала головой. — Я все ждала, когда вы приступите к обвинениям. В ответ она покачала головой. — Medi, ma sage fille, зачем ты совершила глупость? Дромеда гордо задрала нос. — Вам покажется странным мой ответ, но я просто полюбила. — Notre-Dame, — она выдавила из себя сухой кашель, — что на тебя нашло? Дромеда посмотрела ей прямо в покрасневшие глаза. — Я долго не замечала его, но когда наконец-то разглядела, осознала, что не должна упускать его, иначе пожалею до конца своих дней. Мадам Розье вздохнула. — Я слышала об его ужасных манерах, еще хуже даже для магглов. А Дромеде вспомнился давний вечер из далекого детства, когда племянник grandmaman, еще не ставший ей зятем, показывал за столом все, чему ему научили в Нурменгарде. Особенно, его мачехе понравилось, как он ловко плюнул прямо ей в декольте. — Его бедные родители дали все, что могли, возможность читать, познавать мир, не работать так тяжко, как они, но да, насчет манер оплошали. — Il est Allemande, n’est-ce pas? — Non, c’est sa maman, — Дромеда, — но по отцу — из Уэльса. — C’est bien, — grandmaman сказала, едва не плюнув, — потомок убийц в моей семье. Мерлинова мать, когда все прекратится! — Grandmaman, он не несет… — Notre-Dame, не неси чушь, что на нем не лежит вина за злодеяния! Не мне! Раздался протяжный хрип, от чего Дромеда замерла от ужаса. — Я застала Первую войну магглов, когда училась в Бобатоне, — сказала grandmaman, отдышавшись, — каждый раз, как возвращалась домой, молилась всем святым, чтобы Париж не взяли. Ma chère maman, могу покляться, что она за четыре года поседела! Grandmaman скрестила дрожавшие пальцы. — Годы спустя, мой кошмар сбылся, и Allemads заняли Париж. Хозяйничали тут, как у себя дома, и нагадили, как свиньи. Notre-Dame, я до сих пор не понимаю, как не умерла от страха за своих детей. Особенно, за твою мать! Ядовитые слухи, отравившие детство. — Grandmaman, неужели… — Нет, ничего не случилось с Элли, что не значит, что Allemands не пытались! Умей матушка, как при жизни краснеть от злости, упоминая немцев, то её портрет сгорел бы. — А ты своим необдуманным браком обесценила наши страдания. — Grandmaman, прошу вас не начинайте. — Еще как начну! Ты не задумывалась, что среди кровопийц, терзавших нашу страну, могли быть родственники твоей свекрови? Дромеда сокрушенно промолчала, отец миссис Тонкс не просто так получил Железный крест от кайзера и кличку «Исав» от своего отца. Неудивительно, что он после войны стал ярым атеистом. — Вы не поверите, grandmaman, но миссис Тонкс режим её страны нравился еще меньше, чем нам. — Est-ce effectivement le cas? — En effet, она рисковала жизнью и репутацией, когда выносила из лагерей детей. Не говоря уже о бесконечных проверок на чистоту крови! Grandmaman прищурилась. — И как же выглядела твоя свекровь? Дромеда прикусила губу. — Невысокая, полная и голубоглазая блондинка, придраться не к чему. Правда, на детской маггловской фотографии у будущей миссис Тонкс курчавились волосы. — В любом случае твой супруг происходит от недостойных предков, и нечего отрицать! Его отцовская родня тоже обагрила руки в нашей крови, вспомни один только Азенкур. Пик славы для валлийских лучников и величайший позор для французских рыцарей, среди которых и её предки со стороны Розье и Лестрейнджей. — Поверьте, у них выбора особого не было, незадолго до компании король жестоко покарал их за восстание, а его сынок еще и уничтожил запасы зерна, дабы нарочно вызвать голод и заставить валлийских юношей служить убийцам их отцов. Grandmaman лишь нахмурилась. — Если они не смогли остоять свою свободу, значит недостойны существования. А что до несчастных валлийских сирот на службе у подлых англичан, то они принесли несчастья нам куда больше их хозяев. Но с другой стороны, бедняки гораздо опасней для себе подобных. Послеполуденное солнце закрыло облака, неся на землю прохладу. — Наши предки проливали кровь, чтобы ты появилась на свет, и как ты их отблагодарила? Сошлась с потомком их убийц? Дромеда сжала подол. — А брак с Яксли, чьи предки также поживились за сто шестнадцать лет войны, был бы бальзамом на их ушедшие души? Grandmaman закатила глаза. — Почему лишь с Яксли, ma petite, ты так говоришь, будто других чистокровных на свете не существует! Дромеда улыбнулась — Вот почему вы настояли, чтобы Джаред учился в Хогвартсе! Со стороны леса подул прохладный ветер, и grandmaman закуталась в манто. — За два месяца до твоего одиннадцатилетия мне снился сон, не кошмар, нет, но что-то зловещее, — она тяжело задышала, — ты сидела в Рудбруке посреди старинной роскоши, грустная и сокрушенная, вдруг холодный ветер снес двери, но ты выбежала навстречу ему, счастливая, как никогда! Сколько бы я не гналась за тобой, но не сумела изловить тебя. Толкование снов — одно из самых сложных видов гадания, субъективно и ненадежно, даже Вабластки не рисковала к нему прибегать. — Я долго рассуждала над своим видением, разные варианты приходили в голову, единственное, что объединяло мои догадки — тебе суждено уйти из семьи. — Как и каждой девушке. — Только в другую семью нашего круга, а ты — навстречу неизвестности, что не могло радовать, — grandmaman потерла дряблые складки на шее, — а тебе предстояло поступить в школу, прожить там семь лет вдали от семьи, среди опасных незнакомцев. И ты, как никто, нуждалась в поддержке, hélas, Belle на столь деликатную роль не годилась. Дромеда впилась ногтями в поверхность ладони, с трудом сдерживая слова. — Вы с Джаредом были неразлучны, à la брат с сестрой. Я и подумать не могла, что вы рассоритесь настолько, что с горя предпочтете кого похуже. Дромеда покрутила палочку. — В том-то и дело, grandmaman, что мы были слишком близки, для нас любое касание граничило с кровосмешением. Она в ответ только хмыкнула. — Можно подумать, что в вашем семействе никогда не существовало браков с кузенами! — Беда не в том, что Джаред — кузен, — Дромеда выговаривала, сжимая палочку, — я ощущала его, как родного брата. Grandmaman замолчала, глядя в глубь грота. — И Джаред относился ко мне так же, мы, правда, дружили, и это не дало нам шанса стать возлюбленными. — La amour n’est pas importante. Grandmaman все не поворачивалась. — Чувства, влечения и прочие страсти — они недолговечны, они прекрасны, как пламя, но ненадежны. Простительны для юности, однако не для взрослой жизни, не для замужества и материнства. Дромеда продолжала наблюдать за бабушкой. — Вы не любили grandpapa. — Почему же? Реджинальд всегда проявлял серьезные намерения, еще когда учился курсом раньше. Он на моем выпускном балу дал понять, что не хочет просто волочиться за мной, à la râteau, и станет неустанно трудиться, дабы я ни в чем не нуждалась. — Но вы все равно не полюбили его. — Я ценила и уважала его, чего не сделала моя свекровь по отношению к своему мужу. Дромеда решилась. — Но как звали того, кому вы отдали свое сердце? Qui est-ce? Grandmaman показала заплаканное лицо. — Elle. Дромеда отпрянула. — Я полагала, что это просто грязные слухи. Она покачала головой. — Любовь нелогична и непредсказуема, тебе лучше знать. Дромеда почувствовала неожиданную боль в плечах, будто скинули на неё невыносимый груз. — Меж нами было много схожего на момент первой встречи. Две юные волшебницы, уроженки Туманного Альбиона среди урожденных француженок, говорили на французском с ощутимым акцентом и от того ощущали себя чужими. Мы многое пережили, Винда росла у вечно скандаливших родителей, в полуразрушенном поместье, в тени великих предков, в Бобатон она попала по желанию матери, не желавшей её знакомить с директором Огвартса. Прапрадедушка Финеас, будь он неладен. — Я никак не могла привыкнуть к отцовской слепоте, еще скучала по Рольфу в Британии. Два одиночества, мы становились все ближе, пока не стали неразлучны, как сестры, которых у нас никогда не было. — Поэтому вы приняли предложение grandpapa, чтобы быть ближе к его сестре. — Даже когда став мадам Розье, я не разлучалсь с Виндой, но с каждым годом она меня пугала. Заводила разговоры о верховенстве магглов, и что нужно их свергнуть. Certes, я разделяла её опасения, однако Винда пожелала действовать. — Почему не поддержали её? — Я осознала, как мы отличаемся. Винда понимала, что открытая война не гарантирует победы, а цена за неё будет огромна, что она пожертвует своей репутацией, покоем, мирной жизнью, что она не сможет жить как прежде, и что она поплатится собственной жизнью. Но самое ужасное — что она готова была заплатить своей кровью! Винда не пожалела своих домочадцев, конечно, Мonsieur et Мadame Rosier нельзя назвать хорошими родителями, но я не сомневаюсь, что они любили её и гордились школьными успехами. Однако она не пощадила их чувства, сколько себя помню, всегда презирала их. Отца считала неудачником и слизняком, ибо ни один уважающий себя чистокровный волшебник не станет, по её словам, подбирать объедки, а мать вовсе называла потаскухой. И она же, «золотая дочка», обречет их на смерть! — А как она враждовала с братом, Notre-Dame! Ни один его однокурсник не издевался так, как она! Винда, конечно, почитала семейное имя, но скорее более далеких и давно умерших предков, непокорных галлов и истинных правителей Бретани, чем древней, тем лучше. До чаяния живых родственников ей не было никакого дела.       А я отличалась от неё, à la du ciel et de la terre, семья многое значило для меня. Поэтому я никогда не ладила с кузиной Литой, что через каждое слово оскорбляла всех наших родственников, и искренне удивлялась, чего её едва терпят.       Mon miserable papa, он был метким охотником в молодые годы, ни разу не промахивался, и какой было жестокостью лишить его зрения. Моей матери пришлось взвалить на себя роль главной, она ни разу не посетовала на свою судьбу, однако я видела, через что ей пришлось пройти для сохранения семьи. И я не могла подвергнуть их еще большим испытаниям. Дромеда боялась задышать чуть громче. — Мне стоило больших трудов свести Винду с Рольфом, уговорить их не оскорблять их друг друга. Помолвочное кольцо выбирала я, не мой брат, как и платье. Уже назначили дату, на светлый праздник Пасхи, пригласили гостей, Рольф в кое-то веки выглядел как подобает его крови. Однако сколько мы не прождали, но Винда не соизволила прийти. И дяде Рольфу принесли в жертву мадемуазель Мальсибер. — А затем пришла газета, где мы прочли о кровавой бойне в Гринвиче, следом и мракоборцы подтянулись. Ты и представишь себе не можешь, сколько труда и сил потратил Реджинальд, чтобы меня не допрашивали. — Grandpapa возненавидел её? — Особенно после гибели матери и казни отца. Я никогда не забуду выражения его глаз, когда он увидел M. Rosier, висящего на дьявольских силках, будто окорок на крюке у мясника. Grandmaman продолжала, вытащив из кармана платочек. — Реджинальд запретил в нашем доме упоминать имя сестры, и я не противилась, на кону стояла судьба наших детей. Каких стоило усилий очистить доброе имя Розье, чтобы нас не считали чудовищами и ненавистниками магглов, и при этом от нас не отвернулась чистая кровь! Чтобы мои дочери оставались завидными невестами, а сын мог выбрать приличную невесту. — Поэтому вы ничего не сделали, когда Винду арестовали. — Реджинальд даже если захотел бы, не смог бы её спасти, Винда ничего не отрицала на суде, ибо гордилась. Ей в принципе стоило благодарить судьбу, что её не казнили, ибо после множества невинно осужденных ни одно Министерство ни одной страны не решилось предложить высшую меру. А что до меня, — голос осекся, — то я оказалась между Сциллой и Харибдой. Предать любовь своей жизни и спасти будущее семьи, и до конца жизни мучиться угрызениями совести. Дромеда тут выпрямилась. — А как же tante Lettiе? — Буршье — одна из чистейших линий французской магии, — grandmaman прогнусавила, — а Рауль умел хорошо прятаться, правду мы узнали только через полгода. Поверь, мне самой не хотелось разбивать сердце дочери, но слава жены преступника прежде всего навредило бы ей. Нависла тишина, тяжелая и душная, несмотря на свежий воздух. Grandmaman откинулась назад, прислонив к холодному камню седовласую голову и прикрыла ставшие тяжелыми веки. — La amour, la amour… — ….l’affection que l’on met dans un bisou qui le sanctifie, — продолжила Дромеда. Grandmaman улыбнулась. — Да, «Любовь земная и любовь небесная», один из любимых сонетов старика Хильди, единственный на родном французском. — Интересно, которой из жен посвятил? — Может самому себе, как знать, — grandmaman открыла глаза, — но честно говоря, если бы ты действительно любила своего Эдуарда, то не вышла бы за него. Дромеда застонала. — Хорошо же начинали…. — Ты бы дала ему возможность прожить малопримечательную и относительно спокойную жизнь. А став его женой, ты нарисовала на нем огромную мишень. — Вы держите его за ведомого дурака, которому хоть что скажи, побежит исполнять. Если бы он не хотел на мне жениться, то я бы не смогла его переубедить. Не говоря уже о том, что Тед способен постоять за себя. Grandmaman развела руками. — После Эйвери я не сомневаюсь. — Будете осуждать? — Notre-Dame, non! Пуассона не была моей любимой невесткой, но по сравнению с Эвелин она источала святость! А Скруп весьма мерзко повел себя в гостях у нас, даже моя терпеливая мать не пожелала его больше видеть. До сих пор не знаю, почему. Дромеда вздрогнула. — Но речь пойдет о Нимфадоре. — Тед отдаст свою жизнь, если понадобится. — Только этим он её не спасет, — grandmaman наклонилась и сказала, — мне снился дурной сон. Дыхание перехватило. — Medi, ты слышала о сказке про «Le Petit Chaperon Rouge» Дромеда заморгала. — Маленький Красный Капюшон? Ни разу! — Маггловская сказка. — Тогда тем более. — А мне пришлось узнать в Бобатоне о ней. Поучительная история о маленькой глупой девочке, что шла через темный лес к больной бабушке и встретила волка. Тот съел их обеих, но, к счастью, прибыли дровосеки, разрубили ему брюхо и спасли внучку с бабушкой. Дромеда навострила уши. — Я видела девочку с красными волосами, что шла напролом через чащу, а за ней ступало чудовище. La Bête du Gévaudan. Жеводанский зверь, вспомнила Дромеда урок Истории Магии, для магглов — чудовищный волк, для магов — неуправляемый оборотень. — Я не понимала, кого предвещает видения, но слышала, что твоя дочь умеет менять облик. И тут она показывала свои умения. Боже, спаси и сохрани! — Над Нимфадорой висит страшная опасность… — Нет. — Ни ты, ни твой супруг никак не смогут ей помочь. — Нет! Дромеда затряслась. — Я убью любого, кто посмеет её тронуть! — Нисколько не сомневаюсь, однако этим ты не спасешь. — А что тогда делать?! Grandmaman извлекла из кармана голубой футляр. — Открой. Дромеда еле держала палочку, но футляр раскрылся, и она увидела лежавщее на бархатном дне украшение. — Оно принадлежало твоей прабабушке Розье, помнишь, почему её так назвали? Дромеда осторожно взмахнула палочкой, подняв в воздух золотую цепочку с кулоном в виде руны. — Первая жена Кантакеруса Нотта и одновременно его дальняя кузина Фригга неловко свалилась в погреб и родила дочь на два месяца раньше. Поэтому Фелиция, «счастливая». — Да, Нотт заказал у гоблинов особое украшение, что должно было оберегать её. Он срезал золото с идола Глин и отдал на выделку. Дромеда хмыкнула, кладя медальон на ладонь. — Вот только не очень-то оно ей помогло. Тот ужасный аборт чуть не обескровил её, и спасать пришлось профессору Зелий. И в последний раз не спасло. — Не зная насчет того случая, но в последний раз Madame Rosier гостила у нас, Элли понравилось украшения grandmaman, и она отдала поиграть. — Но почему моя мама не носила его? Grandmaman качнул седой головой. — Элли мучили совесть и вина, и она не могла даже смотреть на медальон, — и она коснулась её ладони, — но ты проследи, чтобы Нимфадора не снимала его. Пока он с ней, она под защитой. Дромеда что есть силы сжала кулон, ощутив как металл впился в кожу. — Grandmaman, — сказала она, перехватив пальцы бабушки, — мне не нравится ваше состояние. Вы давно были у целителя? — Notre-Dame! Не суетись!

***

13-тое августа 1980 года       Пока Цисси носила сына, Люциус развил кипучую и временами ненужную деятельность по сбережению её нервов. Строго контролировал чтение ежедневных газет, ограничил прослушивание магического радио и для надежности вынес из гостиной рояль, к удивлению своей матери и неудовольствию — бабушки. Миссис Мелифлуа успела прожужжать уши, талдыча, какие нынче пошли хлипкие ведьмы, даже одного ребенка не способны выдержать. И в сотый раз Цисси напоминала себе не ненавидеть всех ирландских колдунов и ведьм лишь из-за неё одной!       В Валле-де-Розье негласный запрет был снят, Цисси восседала за старинным роялем, развлекавшим еще Марию-Антуанетту, стоило только коснуться клавиш, как память извлекла уроки музыки. Под одобрительный кивок дяди Ланнетта Цисси извлекала мелодичные звуки, что переплетались с трелями мандолины grandmaman. Их голоса, молодый и полный сил, и вкрадчиво хриплый звучали в унисон. — Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre Ai vist lo lop, lo rainard dançar Totei tres fasián lo torn de l’aubre Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre Окситанский язык, диковинная смесь устной галльской речи и вульгарной латыни, обязательный язык для каждого, кто смелся называться менестрелем или трубадуром. — Totei tres fasián lo torn de l’aubre Fasián lo torn dau boisson folhat. Aquí trimam tota l’annada Per se ganhar quauquei sòus Тея тихо шептала хмурому мужу и, не отрываясь, смотрела на Цисси. Так же она глядела давным-давно. На Рождество под аккомпонимент grandmaman Цисси с сестрами кружились возле ёлки. Волчица, лисица и зайчиха. — Rèn que dins una mesada Ai vist lo lop, lo rainard, la lèbre Nos i fotèm tot pel cuol Ai vist la lèbre, lo rainard, lo lop. Небольшая компания разразилась аплодисментами, Люциус смотрел на всех с гордой ухмылкой, Эван усиленно кивал в такт, ни шиша не понимая, как и Мариэтта. Нотт ограничился небольшими хлопками. — Как думаете, — спросил Ланнетт, растирая суставы на пальцах, — старик Хильди не получил за песню по шее? — Certainement, — с улыбкой ответила grandmaman, — лишь благодаря благословению его матери он выжил. Нотт скривился. — Будь я на месте королевских служащих, поркой бы он не отделался. Ланнетт усмехнулся. — Проживание с вашей родственницей оказалось еще хуже! Он покривился, и Тея строго обратилась к дяде. — Мистеру Нотту не нравится, когда упоминается где-либо эта бесстыжая особа, либо она, либо её, так называемое, творчество! Ланнетт громко хрустнул пальцем. — Бедняжка Фрейя жарится в Аду уже семьсот лет, Самнер, давно пора вашему семейству отпустить ей все грехи! Цисси перевела взгляд на ноты. — А давайте воздадим ей память! — весело произнесла grandmaman, — Цисси, ma petite, споем их общую с Хильди песню. Цисси обмерла. — Только не «В таверне». — Только и её! Эван глумливо захихикал, получив толчок в бок от матери. Ланнетт предусмотрительно отсела от жены с веселой улыбкой. Люциус закатил глаза, но промочал, пока Цисси меняла ноты. — In taberna quando sumus, non curamus, quid sit humus, sed ad ludum properamus, cui semper insudamus. quid agatur in taberna, ubi nummus est pincerna, hoc est opus, ut queratur, sed quid loquar, audiatur. Ланнетт хлопал в такт, чуть качая ногой, Мариэтта подтанцовывала, сидя на стуле. Эван, смотря на кислую мину Нотта, дирижировал пальцами, как бы Тея не шикала на него. Люциус, подпирая подбородок, лишь улыбался. — Quidam ludunt, quidam bibunt, quidam indiscrete vivunt. sed in ludo qui morantur, ex his quidam denudantur; quidam ibi vestiuntur, quidam saccis induuntur. ibi nullus timet mortem, sed pro Baccho mittunt sortem. Со стен доносился гул, достопочтенные предки, легендарные герои и злодеи столбились послушать. — Primo pro nummata vini; ex hac bibunt libertini. semel bibunt pro captivis, post hec bibunt ter pro vivis, quater pro Christianis cunctis, quinquies pro fidelibus defunctis, sexies pro sororibus vanis, septies pro militibus silvanis. Особенно весело считали легионеры, не забывая держать престарелую узницу за руки. — Octies pro fratribus perversis, novies pro monachis dispersis, decies pro navigantibus, undecies pro discordantibus, duodecies pro penitentibus, tredecies pro iter agentibus. tam pro papa quam pro rege bibunt omnes sine lege. Прозвучало еще три куплета-тоста за всех живущих, и наконец-то заслуженные аплодисменты. А Нотт, дождавшись, когда шум стихнет, сказал. — Я бы больше насладился песней, если бы знал о чем она. Ланнетт ухмыльнулся. — Самнер, ты не знаешь латинский? Ты еще политик! — Корбану это не мешало, — добавила Мариэтта. — У меня есть познания, — ответил Нотт с высокой нотой в голосе, — но я бы предпочел услышать в переводе. Люциус прошептал беззвучно: «Ой, дурак», ибо grandmaman поджала губы. — Помнится, один немецкий монах тоже пожелал читать Священное писание только в переводе, и разжег пожар, что до сих пор не можем потушить. Тея поспешила вмешаться. — Grandmaman, мистер Нотт не собирался вас оскоблять. Ланнетт и Мариэтта переглянулись, однако grandmaman подняла руку. — Не будем прерывать вечер, — её глаза засверкали холодным блеском, — специально для вас, месье Нотт. Герр Маннелиг в переводе Фрейи Нотт.       Нотт, скрипя зубами, выслушал так эту балладу, как и последовавшие. О роковой любви, об измене, о предательстве и о всесилии богатых и жадных. О простых радостях, о хорошей выпивке, горячащих кровь танцах и разнузданных карнавалах. О всем, что терзало и радовало средневековых жителей. Голос grandmaman сел, и вечер она завершила меланхоличной мелодией, что предназначалась для отпевания какого-то графа. Выдав последний аккорд, grandmaman отложила мандолину и, дрожа, поднялась. Ланнетт и Люциус взяли её под руки и помогли сделать несколько шагов, но grandmaman отмахнулась и приняла у Колючки, сменившего своего отца Пуара, трость.       Её провожали до дверей покоев и попрощались. Эван с недовольной миной выдержал поцелуй бабушки и ринулся прочь, Мариэтта, чмокнув свекровь в щеку, побежала за сыном. Тея сдержанно припала губами к морщинистой ладони grandmaman и, задрав нос, приняла руку мужа и покинула их. Ланнетт крепко обнял мать, прижав лицо к её груди, пока она запустила пальцы в его поредевшие волосы. Они долго не разжимали объятия, пока вдали не донесся гулкий звон Нотр-Дама де Пари. Люциус отдал дань уважения, припав к руке мадам Розье, Цисси последовала бы его примеру, как услышала. — Останься со мной. Молча кивнув мужу, Цисси помогла открыть дверь и войти внутрь, где петляя в полумраке между стульями, туалетным столиком и тяжелым шкафом, она нашла широкую кровать под тяжелым балдахином. Откинув увесистые занавески, Цисси уложила grandmaman на атласные подушки. — Théodorа слишком спелась с своим муженьком, n’est-ce pas? Цисси усмехнулась, снимая с неё туфли и укладывая ноги на постель. — Муж и жена — одна сатана, как говорят, возможно оно и к лучшему, по крайней мере, скандалить не станут. Grandmaman фыркнула, снимая заколку, державшую высокую прическу. — Я тоже рада, что её союз складывается хорошо, но Самнер плохо влияет на неё, а Théodorа никогда на моей памяти не отличалась радушием. А откуда ему взяться в холодном и сыром Либрариуме! — Вы же знаете Нотта с ранних лет? — Сertainement, внучатый племянник моей свекрови побывал в Валле-де-Розье. По правде говоря, его родители слишком часто отпускали в гости, даже на каникулах предпочитали отправлять к родне. Единственного сына! Я знаю, что ваш народ не славится чадолюбием, но, Notre-Dame, должны быть пределы! Кузен Родольфус еще не в розыске успел рассказать о грязной тайне семейства Ноттов, а том, что старики Нотты обманывали друг друга с представителями своего же пола, и наличие у них хоть бы одного ребенка уже что-то неординарное! — Помнится один визит в Сан-Мерси, к твоей arrière-grand-mère Моник. Я отпустила Элли, Летти и Ланни к ней, присоединился и Родди со своими английскими друзьями. Самнер и le gros Эйвери. Уму не приложу, что они натворили, но maman потребовала больше их не приводить к ней, иначе за себя не отвечает. Цисси с трудом сглотнула слюну. — Орион потом уверял, что тогда матушка позволила себе вольности с разными немцами. Grandmaman сжала в кулаке заколку. — Какая жалость, что он не попался мне раньше своей кончины. Цисси поспешно отняла у неё украшенье. — Больше он не потревожит её память своими гадкими слухами. Grandmaman распустила белоснежные волосы своими крючковатыми пальцами. — Тебе следует не его опасаться. Цисси беззаботно улыбнулась. — Если вы о Сами-знаете-кто, то он не станет нас трогать, Малфои — чисты, как никто другой в наших краях. — Я бы поспорила с обоими твоими утверждениями, но прежде всего с тем, что вы в безопасности. Цисси опустила глаза. — Люциус не давал повода относиться к нему, как к угрозе. — Прекрасное качество для раба, n’est-ce pas? Цисси почувствовала холодок по спине. — Grandmaman, — говорила она с натянутой миной, — не знаю, как и откуда пошли столь отвратительные слухи, но, поверьте мне, это наглая ложь! Она повернула лицо поближе. — Я не смогу объяснить, как поняла, но, ma petite, не трудись отрицать. Цисси вцепилась за спинку стула. — Раз так оно и есть, почему вы позволили нам пожениться? Почему бы вам не надавить авторитетом на меня? В ответ послышался тяжелый вздох. — У меня появлялись подобные мысли, — она шумно выдохнула, — ради общего блага разбить любящее сердце. И вспоминала я Lettie, её недолгое счастье и невыносимые годы второго брака. Вот как я могла обречь тебя на подобное, ma petite? Цисси протянула руку к её похолодевшей ладони. — Grandmaman, Люциус держит ситуацию под контролем, уверяю вас. — Ma naïve petite, Волдеморт не тот, хотела я сказать человек, что станет делиться славой и успехами. Цисси в ужасе отпрянула. — Malheureusement, я не знаю его настоящего имени, c’est le gueux, и придется называть по той идиотской кличке. Но нет, я не собираюсь его бояться, особенно после пощечины. Цисси тихо крикнула. — Все началось со свадьбы Мальсиберов, le mort Hugues сочетался с Изольдой, старшей сестрой твоей свекрови. Тогда он наплел Lannie всякой чуши, и ему взбрело в голову пойти на выступление Волдеморта, сидел, как заколдованный, ни о чем не мог думать. Вздумал ходить на разные заседания, отправлять деньги из фамильного запаса ему! Цисси обратилась в слух. — Бедная Мариэтта! Она подумала, что её обманывают! Морила себя голодом, стригла волосы, ночами не спала, ища по всему Парижу. Когда Lannie, никого не предупредив, поехал к вам на север, Мариэтта забрала Джареда, — grandmaman перекрестилась, — и отправилась назад в Англию. Реджинальд хотел отправить военный отряд, но я помешала, нечего было поднимать шумиху. И отправилась сама. — Только не это! — Мне не оставили выбора, после того позора, что обрушился на доброе имя Розье из-за Винды, я не могла допустить подобного снова. Так я очутилась в вашем хваленном Огвартсе! В «Кабаньей голове», будь она неладна! Grandmaman в шелках и бархате посреди убогого бара, даже нарочно не представишь! — Твой дядя был самым прилично одетым среди сброда, его слуг! Увы, он не особо хотел меня слушать, и пришлось говорить с самим хозяином. Цисси задрожала, ощущая Его проникающий взгляд сквозь мили и года. — Назвался Лордом, а манеры, как у последнего мужлана. Вел себя, будто перед ним не чистокровная ведьма, а какая-то глупая баба! Мне пришлось напомнить ему, кто он, а кто — я, но когда он и этого не понял, я применила силу. Цисси с силой сжала руку бабушки. — Неужели тебе не страшно было? — Тогда нет, — ответила она грустно, — я видела лишь плохо одетого и ужасно выглядящего бродягу. Я сказала, что не позволю отнимать сына у родителей, мужа — у жены, и отца — у сына. А он спокойно потер щеку, — голос задрожал, — пообещал, что он всех нас переживет. Я выиграла битву, но проиграла войну. Цисси ощутила биение жилки на запястье grandmaman. — Если твой Люциус полагает, что служба у Волдеморта закончится хоть чем-то хорошим, то он безумней старика Хильди. Цисси придержала возражение. — Видишь ли, ma petite, гордецы не любят вспоминать те времена, когда были никем. Поверь мне, множество самоотверженных и великодушных получили удар в спину именно поэтому! Им неприятно думать, что спасители без них продолжили бы жить припеваючи, а они — нет. Малфоям ничего не стоит удержаться на плаву при любом режиме, но не Волдеморту. И он лучше всех понимает это! Цисси посчитала про себя до десяти. — Малфои пережили Вильгельма Бастарда, дьявольских Плантагенетов, кровавых Тюдоров и Стюартов с пуританами, мы переживем и Его! Grandmaman чуть качнула головой. — Я больше боюсь не за твоего мужа, а за вашего сына. Цисси чуть не сползла со стула. — Я видела сон после крещения Драко, ma petite, он, куда выше и взрослей, стоял у развилки. Множество дорог, одна другой запутанней. Она сильней стиснула ладонь бабушки. — Драко выбрал ту, что оказалась страшней всех, и чем дальше он шел, тем сильней он увязал в грязи. Его затягивало сильней в пучину, и он пытался вылезти, но попытки оказались тщетными. Сердце забилось сильней. — Я защищу Драко, я отдам свою жизнь взамен его! — Всякая мать пожертвует собой ради дитя, но не у всякой получается. В глазах защипало. — Но что же делать?! Старческая ладонь коснулась её нежной щеки. — Ma petite, есть одно средство. Цисси навострила уши. — Открой первый ящик справа от меня. Цисси скорыми движениями извлекла маленькую бархатную коробочку. — Смелей! Дрожавшие пальцы подняли крышку, и среди образовавшегося мрака появился небольшой огонек. — Comme c’est très beau! — Свадебный подарок mon grandpapa, Фульке Лемаршана, моей матери. Кольцо из белого золота венчал огромный чистый бриллиант в окружении семи более мелких, на каждый из цветов радуги. — Лемаршаны не могли еще похвастаться древней родословной, как Лестрейнджи, но grandpapa сколотил приличное состояние в бельгийском Конго. Золото и камни добыты именно там. Цисси с трудом отвела взгляд от кольца. — Драко нужно встретить свою любовь, лишь она даст ему возможность не погрязть во тьме и сделать правильный выбор. И когда это случится, пусть подарит ей кольцо. Цисси положила обратно в коробочку. — Я сделаю, как ты скажешь. Grandmaman кивнула. — Давай споем еще раз. — И что же? — Media Vita. Слезы скопились возле уголков глаз, но Цисси первой протянула. — Media vita in morte sumus. Grandmaman продолжала. — Quem quærimus adiutoremnisi te, Domine, Qui pro peccatis nostris juste irasceris? По щекам полилось нечто горькое, а их голосы зазвучали вместе. — Sancte Deus, sancte fortis, Sancte et misericors Salvator: Amaræ morti ne tradas nos! Ладони сплелись, и Цисси снова начала. — In te speraverunt patres nostris. — Speraverunt et liberasti eos. — Sancte Deus, sancte fortis, Sancte et misericors Salvator: Amaræ morti ne tradas nos. Grandmaman закрыла глаза. — Media vita in morte sumus.