Геленджик и пришельцы

      Инга проснулась от боли. Указательные пальцы ныли, локти и колени саднило, а ещё она стояла на краю крыши, далеко внизу серел асфальт. Едва-едва начинало светать.              Из окна третьего этажа высовывалась бабка в ночнушке, злобно глядела и трясла кулаками:       – Ох тебе полиция покажет, как чужое имущество пачкать! Для тебя, что ли, бельё вешали? Канатоходка чёртова! Понаедут тут, житья нет!              Инга с ужасом уставилась на верёвку, натянутую между бабкиным окном и сосной: кальсоны с простынями ещё покачивались. Неужели о н а, до судорог боявшаяся высоты, сейчас там прошла?!              Кровавые пятна на рукавах пижамы, у локтей, правая штанина тоже красным измазана – прямо в этом по улицам бегала?.. А вниз-то как? Инга, дрожа, опустилась на четвереньки, колени отозвались резью. Шипя, отползла от края и беспомощно огляделась.              На тёмно-синем небе чернел силуэт горы, вдоль него тянулось Сухумское шоссе с цепочкой огней, некоторые из них не горели. Ещё фонарь погас, и следующий, и через один; ветер налетал порывами, дул к морю.              Вдруг все огни вспыхнули разом, от шоссе отделились странные зигзаги, штук двадцать, и полетели в сторону берега.              Что за диковинные птицы водятся в местных лесах?              Ссадины обработать надо, чем только... Инга прокралась к торцу дома, по дороге едва не наступила на двух чёрных котов. Марши лестницы спускались вдоль внешней стены, надо лишь спрыгнуть на площадку последнего этажа. Вопрос – как?              Полуночница села, осторожно свесила ноги, отодрала от пижамы кусочек жёлтого синтепона. Наконец решилась – и шлёпнулась вниз.              Потирая бок, она чертыхнулась, спустилась по ступенькам и проковыляла пустынными дорожками, которые то взбирались на холмы, то ныряли под горку. Очков на носу не оказалось – хорошо, если не потеряла. Вот и новый дом.              У бордюра стояла подушка, её жёлтая набивка вывалилась, кто-то разметал синтепон по двору; интересно, кто? Знакомая обшивка в зелёный горох… Да это же от кресла из комнаты, которую Маринка отвела гостье!              Инга глянула на свои разбитые конечности.               «Чёрт, как же я завтра на пляже покажусь?! – схватилась она за голову. – Встала ночью – так пойди ты к холодильнику, напихайся пироженками! Не-ет, надо танцевать на крышах, лупить кулаками по всему вокруг. Что со мной?! И что я Маринке скажу насчёт подушки?»              Инга задумалась. Тело ломило.              «Скажу – коты разодрали. Орали, дескать, вот я в них подушкой и запустила».                     – Коты?! – выпучила глаза Маринка. – У нас шо тут, бишенные пантеры бихают?       – Ну, может, им особо симпатичная кошечка попалась…              Завтрак на новенькой кухне освещало игривое, ещё не жаркое солнышко. Дети бросили ковырять кашу и принялись наперебой предлагать монстров, которые испортили кресло: Свинорог с Пальцехвостом казались самыми безобидными.              Вдруг Ингу жаркой волной накрыла неясная, но поразительная догадка, и астры над плитой поплыли.              Она оказалась в маленьком зале.Помещение было настолько забито народом, что воздух хоть на куски режь, а над головами мерцали цилиндры из рисовой бумаги, расписанные кругами и квадратами.       Все зрители замерли. На сцене танцевала большая кукла, рукава её розового кимоно летели, полоски шёлка выписывали восьмёрки. За красавицей прятались три фигуры в тёмных балахонах.       Зал ахнул – танцовщица бросила чёрную копну волос вперёд, откинула их…       Вместо тонкого фарфорового личика на людей оскалилась лисья морда.              – Я словно кукла-оборотень из спектакля, – медленно произнесла Инга. И осознала, что воспоминание опять чужое.              Маринка ошарашенно смотрела, как гостья вскакивает, вылетает из квартиры, бежит вниз по лестнице, забыв про лифт.              Геленджик, Андреевский парк              Инга сама не знала, куда несётся, пока впереди не расступились деревья. Через дорогу виднелся белёный, ещё недостроенный храм, скелеты куполов стояли на холме.              Кажется, здесь парк?              Она обошла по грязи стройплощадку и оказалась в ухоженном саду. Кусты можжевельника окутывали прудик, вода бурлила, к поверхности поднимались спины карпов – красные, оранжевые, золотые. Черепахи плавали подписанные, на панцире одной было намалёвано «Феня 2018».              После утреннего дождя жара спала, а краски стали ярче; фиолетовые цветы покрывали ствол багряника, пахли рыхлые чайные розы и упругие апельсинные. Витые оградки, скульптуры девочек, фонтан – и никого. Купальный сезон ещё не начался, даже детская площадка пустая.              Дольмена не соорудили, но и без него отлично. Инга присела на лавочку с вырезанными буквами: «АNДРЕЕВСКИI ПАРК». И зажмурилась.              Плывут гирлянды флагов на улицах японского города, рикши везут тележки. Дымит чёрная труба теплохода в порту. Хлопает на ветру надорванный плакат «Дозволенный правительством кукольный театр бунраку». Кореец раскручивает нунчаки…              Вскочив, она потрясла головой: «Это не мои воспоминания! Это не я!»              Нет, так больше нельзя. Никто не придёт и не спасёт, нужно самой в себе разобраться. Пора проводить генеральную уборку в голове.              Собственный разум представлялся как комната с письменным столом – правда, мебель перевёрнута, книги раскиданы, словно тут бегемоты танцевали. Инга стала подбирать всё, что казалось инородным, и складывать вместе.                     …Землетрясение, здания вздрагивают, рассыпаются. Сотни соломенных шляп торчат из воды – люди вплавь пытаются добраться к переполненным кораблям…              …Тренировочный зал, нарисованные журавли танцуют среди бамбука. Вдоль стен стоят ученики в белых рубашках с жёлтыми поясами.       – В тодэ есть только один секретный принцип, – говорит коренастый сэнсэй на кансайском диалекте, а она, Инга, переводит на окинавский. – Суть его в том, чтобы защищать и атаковать центр человеческого тела…              …Красный клён полыхает над глиняным горшком. Сэйкити-сан сжимает её плечи и глядит своими чёрными добрыми глазами так, как может лишь он:       – Я вернусь, Тосико-тян. Скоро, очень скоро вернусь!..              Набросанные кучей воспоминания вдруг зашевелились, сжались; из них сложилась фигура миниатюрной японки с тугим пучком волос на затылке. Она поправила коричневый пояс на тренировочном кимоно и огляделась.              – Кто ты? – спросила Инга.       Гостья сложила ладони, низко поклонилась:       – Янаги Тосико, Инга-тян. Мой отец – купец Нанивы, мать из Окинавы. Я умерла в двадцать восьмом году двадцатого века. Но ты дала мне ещё один шанс обрести тело, благодарю тебя.       – Какое тело? – начала что-то подозревать хозяйка комнаты.       – Твоё, – улыбнулась Тосико. Улыбка была не просто холодной: если после неё окунёшься в Северный Ледовитый океан – согреешься, пожалуй.               Японка приняла боевую стойку.              Они оказались в просторном помещении со светлыми стенами, пол устилали жёсткие тростниковые маты.       – Подожди, – подняла ладони Инга, – зачем нам ссориться? Я взяла тебя в Древе по ошибке, просто хотела подучить карате. Давай верну обратно, наверняка это можно сделать, ведь год назад у меня же получилось туда зайти?       Улыбка перешла в усмешку.       – Глупо думать, Инга-тян, что я откажусь взять драгоценный плод, лежащий у меня на дороге – новую жизнь.              Неуловимым броском Тосико подсекла ноги соперницы, та упала. Лежащей заломили руку до хруста и поставили колено на спину.              Инга закричала от боли. Японка рассмеялась, заговорила ласково:       – Ты не боец, неженка. Даже не смогла меня блокировать. Как думаешь, сломать шею будет достаточно?       – Подожди, а как же поговорить? – прохрипела поверженная.       В ответ её горло сдавили так, что зал пошёл красными пятнами:       – Не владеешь ни одним приёмом, глупышка. Конечно, ведь не ты положила на Праздник Драконьих Лодок десяток бандитов. Била когда-нибудь восемь часов подряд по макиваре? Нет? Ха, тебе не пришлось полжизни ковать из себя мужчину, доказывать, что достойна осваивать искусство!              Не хватало воздуха, стены стали багровыми, наползала тьма.       – Ты Инь, мягкое, тёмное, женственное начало, – издевалась каратека, усиливая захват. – А я – Ян. Ян всегда побеждает. Ну, хватит упрямиться, просто растворись во мне. Твоё тело теперь моё.              Инга ясно понимала, что умирает. Надо было раньше разобраться, пока чуждый разум не взял такую силу. Теперь вместо неё с резной лавочки встанет совсем другой человек, вобравший знания и умения московской медички, а от самой Инги не останется и тени. И главное – никто этого не заметит: ни близкие, ни друзья не узнают о её смерти, хотя и будут удивляться резкой перемене.              Вдруг чётко представилось лицо Алексея. Пройдёт пара дней, и он снова вляпается в передрягу. Будет ли японка его спасать? Не будет. Зачем?              И как же мама? Кто вытащит её из приступа, если что? Или убережёт от очередных «сантехников»?              – Да, пусть я Инь, пусть не боец, – бросила Инга во мрак; говорить уже не получалось, но мысли здесь звучали как слова. – Только я не должна уходить, ведь те, кого я люблю, без меня погибнут. А ты – ты любишь кого-нибудь, Тосико?       Та долго молчала, наконец ответила дрогнувшим голосом:       – Да… Мой учитель, Мотобу-сэнсэй.       – Его давно нет! Как и твоих родителей. Ещё кто?       Убийца отпустила жертву и уставилась в стену. Прошептала:       – Сэйкити-кун. Он на восемь лет старше, но у нас…       – Давай погуглим, где Сэйкити теперь, – предложила Инга, вставая.              Пальцы её тела, сидевшего в парке, забегали по экрану телефона.       – Ой, извини, – сочувственно вздохнула она, – умер пятнадцать лет назад, глубоким старцем.       Хлёсткий удар в живот снова повалил хозяйку на пол. Тосико закричала:       – Это ничего не значит! Я одолею в сегодняшнем бою. И начну жить по новой!              «Какого чёрта?! – разозлилась Инга. – Всё здесь не взаправду, просто моё воображение. А с воображением у меня порядок!»       – Мы не на татами! – решила она.              Да, вокруг них – аудитория Московского Медицинского, и хмурый профессор Полиневич, пришпилив взглядом соискательницу, спрашивал:       – Так какое, говорите, практическое применение вашей работы?       Тосико огляделась – бить здесь было некого. Дамы из учёного совета поверх очков смотрели на неё, молодую зазнайку, которая даже не могла выговорить тему своей докторской.       – Извините, но вы совсем не разбираетесь в предмете, – откинулся в кресле профессор. – Поработайте лет пять, наберитесь опыта, тогда и думайте о защите.       «Вот, получила? – фыркнула Инга. – Теперь поиграем в мой театр». И, не давая противнику опомниться, снова сменила декорации.              Каратека стояла посреди лаборатории, ей нужно было срочно выделить действенный препарат. Кругом громоздились спектрофотометры, термостаты, автоматические мешалки под вытяжкой, ряды мензурок. Из архива знаний Инги японка могла выудить название каждого вещества в этих колбах, методики работы, опыт прошлых манипуляций.       Однако нового оказалось слишком много для неё. Информация накрывала с головой, словно цунами.       Тосико пошатнулась, колба с концентрированной соляной кислотой разбилась, заклубился ядовитый пар.              Непреклонная хозяйка уже рисовала вокруг больницу, блёкло-голубой коридор, пятерых встревоженных медсестёр, плотно окруживших её – юного врача.       – Назначенный вами антибиотик привезут хорошо, если завтра, чем заменить?       – Инга Валерьевна, главный вызывает.       – Восьмая палата, подойдите, там абсцесс!       – Вы час назад обещали дать указания по лечению, больному хуже! Кого в дежурные стали брать, безобразие!       – Отчёт не берут, новая форма, данные по статистике не сходятся, вы проверяли?       За медсёстрами ковыляли больные в испачканных пижамах, они утирали ладонями кровь и гной, и тянули эти ладони к её белому халату…       – Нет! – закричала Тосико, стукнувшись спиной о шкаф с мензурками. – Инга-сан, послушай – забери обратно своё тело! Я не пройду твой Путь. А мой – мой кончился.              Японка сжалась, закрывая лицо локтями, и Инга рванулась на свободу.              Вокруг снова был парк, шелестели длинными иголками пицундские сосны. Стволы их были облицованы непривычно крупными пластинками коры, и шишки раза в четыре крупнее, чем у среднерусских. За кустами роз сердилась бойкая речушка, через неё опрокинулся симпатичный деревянный мостик.              Инга опять закрыла глаза и нашла дальний угол сознания. Там, за перевёрнутой кроватью, сгорбилась фигурка в белом кимоно. Тосико подняла голову и поглядела грустно. Губы её были плотно сжаты, как у первоклассника, который проиграл в салки девчонкам из детского сада.              – Ты права, это твоя жизнь, твоя любовь, твоя стезя, – вздохнула японка. – Но за проведённый здесь год я увидела столько интересного, столько поразительного. Отличный год! Не хотелось бы его терять. Ты вернёшь меня обратно, Инга-сан?       – Постараюсь, – ободрила её Инга и потёрла серёжку-лисичку. – Ещё бы понять, как тут в Древо ходят.