Мое место здесь

      — Значит, подрабатываешь у старика Орсо?       Вино быстро нагревалось в моих ладонях. В баре было довольно-таки душно, и я успел согреться еще до того, как почувствовал приятный терпкий вкус на языке. От пары глотков меня повело, и вот я уже смотрел на Леоне по-другому: попытки держаться хоть немного равнодушным растаяли вместе с моим сердцем.       Я любил его. И да, черт возьми, по-настоящему, безумно по нему скучал. Поэтому приезжал сюда снова и снова, понимая, что делаю только хуже. Ему. Себе.       — Ты же знаешь, как ему тяжело последние годы, — Леоне пригубил вино и замер, задумчиво глядя в одну точку. — А мне не трудно помочь.       — Хочешь унаследовать его кофейню? — улыбнулся я, закусив губу и недвусмысленно вскидывая бровь.       Леоне моргнул, отставил бокал и выпрямился. Сцепив руки в замок, потянулся сладко и тоже улыбнулся в ответ:       — Хочу.       Мне пришлось почти насильно вернуть себя в реальность, убеждая, что речь все еще шла о кофейне. Его «хочу», сказанное с этим выражением лица, твердое и уверенное, гнало мои мысли в сторону ностальгического прошлого, и мне пришлось отвести взгляд, делая довольно крупный глоток вина.       Я едва не подавился, ощутив, как его нога потерлась о мою под столом.       — Однажды, ты приедешь, зайдешь за своим любимым кофе и не сможешь избежать встречи, — его низкий голос звучал серьезно, глаза были опущены — он сосредоточенно следил за тем, что делал с моей ногой.       Мне же совершенно не хотелось воображать его на месте Орсо, хотелось, чтоб он поднял глаза, и это стало призывом к действию. Как раньше. Как каждый раз. Но Леоне молчал, только задумчивая улыбка делала его бледное лицо таким загадочным, словно у себя в голове он в подробностях представлял сказанное.       — Эй, — я щелкнул пальцами, и он, вздрогнув, наконец поднял голову. — Ты замечтался, Леоне.       — Пошел ты, — прошептал он, склонившись к самому моему уху и опустив глаза к губам, а когда отстранился, наградой стал тот самый взгляд, которого я так ждал.       Подперев голову рукой, я лежал рядом и смотрел на разбросанные по подушке платиновые пряди. В нашем прошлом не было ни дня, который бы мне хотелось забыть или вычеркнуть из памяти. Я просто не мог этого сделать, по правде говоря, никогда и не пытался. Но густой ком из странных оборванных мыслей ощутимо ворочался в моей голове. Какие были ощущения, о чем я размышлял в прошлый раз, так же глядя на него спящего? Возможно, нащупать верный ответ никак не удавалось из-за вина все еще присутствующего в моей крови, а возможно, это и был ответ: ничего не изменилось.       Ни во мне. Ни в нем.       Леоне спал, а я не мог оторвать от него глаз. Отчаянно борясь с желанием остаться, я осторожно выбрался из постели и, тихо ступая по холодному полу, принялся собирать разбросанные вещи. Теплый синий шарф захотелось оставить в этой квартире. Я замер с улыбкой, сжимая в руке ворсистую вязку и вспоминая момент, когда стал нарочно оставлять здесь некоторые элементы своего гардероба. Мне хотелось иметь причину вернуться. Хотелось так думать, цепляться за это, несмотря на то, что причиной являлось совсем иное.       Привычно прочесав пальцами спутавшиеся волосы, я бросил последний взгляд в сторону кровати. Обычно нагловатый и колючий на язык Леоне в эту встречу казался меланхоличным и местами отчужденным. Он скучал, и от этого тоска так явственно проступала в его глазах. Она не исчезала, когда мы занимались любовью, глядя друг на друга, не растворилась под веками и когда он уснул, вымотанный подчистую. Во сне же он казался мирным и не обеспокоенным тяжелыми мыслями.       «Все люди одинаково безобидны, пока спят», — подумал я и выдохнул, словно с последними силами собираясь открыть эту чертову дверь.       — Возвращайся, — его голос заставил меня вздрогнуть и осторожно обернуться.       Леоне улыбался. Мы не обсуждали мой отъезд — он и без того догадался. Его веки были едва приоткрыты — наверняка очень хотелось спать, — но он не мог не попрощаться.       А я смог выдавить из себя лишь такую же горькую улыбку и исчез за дверью.