Наваждение

Единственным, что спасало его в эти дни, была охота. Геральт даже задарма кинулся бы убивать этих чёртовых гулей, лишь бы забыться. В свисте мечей, в запахе гнилой крови и болот, в собственных отточенных движениях, в дурмане зелья. Его тело ломало и жгло — дикая смесь стыда, чудовищной вины и… нормального, вполне человеческого влечения. Оно всплыло на поверхность той тёмной клубящейся бездны, которая распахнулась внутри, и ведьмак был поражён, насколько живучим оно оказалось. Насколько… светлым. Но мучило и терзало оно похлеще любого раскаяния. Он убивал гулей, не думая ни о чём, но на пути домой желал только одного: найти в себе то, что вернёт ему Лютика. Не оттолкнёт ещё больше, не притянет, лишив воли. Вернёт так, как раньше, с этим его «Геральт, о тебе щас не песню слагать, а плач погребальный, видок — краше в гроб кладут». Или вот этим: «Ведьмак, ты б хоть помылся, прежде чем валиться в койку, фу, ну и вонь, что значит «завтра»?». Ему не хватало этого нытья, подначек и заливистого смеха — к месту и не к месту. Тишина между ними, наполненная запахом крови и страха, медленно убивала. Как тупой меч в неумелых руках. Все попытки попросить прощения — неуклюжие, но вполне искренние — Лютик не воспринимал никак, знал, что словами такое не загладить, никогда. Не давал к себе прикоснуться, как-то помочь. Запирал дверь, закрывался сам, чтобы ни просвета, ни малейшей лазейки. Будь Геральт хоть немного поумнее, он бы, конечно, нашёл нужные слова и процарапал эту стену отчуждённости, но его опыта явно не хватало. Да и вообще. Таких, как он, мутантов с поехавшей крышей, надо отстреливать на пороге. Мир будет чище. Лютик постоянно уходил от него. Но… не ушёл. Отчего-то он постоянно болтался рядом. Далеко, но всё же. Геральт чувствовал его, как чуял присутствие монстра или магии. Заходя в таверну, ведьмак ощущал слабый след в воздухе и понимал: Лютик только что был здесь. Проходя мимо запертой двери, он знал: Лютик там, спит, свернувшись на узкой кровати, или пишет в своей потрёпанной книжонке. Что он пишет? Песню про то, как один ведьмак потерял контроль и вместо того, чтобы убить монстра, выпустил его из клетки? За такую песню не то что чеканной монеты не дадут — ещё и взашей вытолкают. Если не убьют. Геральт легонько поддал пятками, и Плотва ускорила шаг. Дорога, залитая лунным светом, была пустынна. — Я знаю, он часто к тебе ходит, когда я сплю. Кормит тебя сахаром, хотя я запрещал ему всегда. Что он тебе рассказывает, Плотва? Говорит, что ненавидит меня? Тогда почему не уходит… Почему я не ухожу? Денег у меня достаточно, я мог бы хоть завтра собраться и свалить подальше отсюда, потому что… ну потому что Лютику явно будет легче, если я исчезну. Нахер я ему теперь? А, Плотва? Я облажался. Я сделал то, за что когда-то сам убил своего первого монстра. А оказалось, что не того нужно было убивать в первую очередь. Плотва всхрапнула. Мотнула головой. — Тише, тише… Вот скажи мне, как так вышло вообще? Я понял, что он мне нужен ровно тогда, когда увидел его… после. Глаза его увидел, Плотвичка. Пустые, будто слепые. И когда потом… все эти следы, кровь… Как из этой грязи может хоть что-то путное появиться на свет, хоть что-то… честное? Настоящее. Не знаю. Я знаю, как убивать монстров, но понятия не имею, как жить с таким внутри. Дорога стелилась ровным серебристым полотном, тёмный лес вставал по обе стороны, вдали засветились огоньки деревни. — Вот я влип, Плотвичка. Влип в дерьмо. И знаешь что? Только тебе признаюсь. Я сделал ужасную вещь с ним. Причинил ему боль. Унизил, изгадил собой. Но мне… мне тогда было слаще, чем с любой девкой. Никогда такого не испытывал, Плотва, понимаешь? Никогда на мужиков не смотрел даже. Хотел бабу — получал любую. Хотел пожёстче — да ради всех богов. Мог вообще лежать пластом, она сама всё делала. И в тот вечер я мог просто свалить и найти ту, которая бы даже не пикнула после такого. Да ещё бы и благодарна осталась. Но я… не ушёл. Почему я не ушёл тогда, а, Плотва? Какого хера я позволил себе… представить, что ему тоже это понравится. Он застонал, сжал руку в кулак, ударил себя по бедру. — Если бы я мог всё вернуть назад, Плотва. Я бы пальцем его не тронул. Никогда. Не лги себе, ведьмак. Зачем ты врёшь? — Или… я бы попробовал по-другому. Боги, он же сам сказал. Хреново, когда сначала делаешь, а потом задумываешься. Ты редкостный мудак, Геральт. Ты тупой, блядский монстр, который настолько сжился со смертью и насилием, что уже морока от реальности не отличаешь. Ну вот тебе, получи. Утрись. Был Лютик — и нет у тебя теперь Лютика. И не будет никогда. Плотва перешла на рысь, почуяв запах знакомых мест. Геральт не стал её сдерживать. Они въехали в деревню, и ведьмак, натянув капюшон плаща, низко опустил голову. Как убийца, прячущий лицо.