Наваждение

Баргесты напали внезапно — молчаливой сворой преградили путь, накинулись всем скопом. Геральт слетел с Плотвы, заорал Лютику: «Сваливай!», и завихрились, засверкали мечи в смертельном танце. Визг, чёрная кровь, хриплое рычание — не поймёшь, чьё: ведьмака или лютых псов. Лютик дал было дёру, но потом остановился. Вернулся. Стал смотреть в отрешённой безмятежности, как Геральт серебряными молниями мечей раскидывает баргестов. Сильный, ловкий… зверь. Который может быть очень и очень опасным. В те моменты, когда ведьмак оказывался к нему лицом, Лютик видел его глаза, налитые жёлтым бешенством. Сердце пропускало удары, замирало в горле. Руки, сжимающие повод Плотвы, дрожали. Каким он выйдет из этой охоты? И не пора ли тебе, бард, сматываться поскорее от греха подальше? Брызги чёрной вонючей крови веером запятнали бок Плотвы. Она шарахнулась, дико заржала, кося круглым блестящим глазом, и Лютик рассеянно потрепал её по морде. Он смотрел на Геральта, не отводя взгляда. Страх и постыдное удовольствие соединялись в нём в какую-то гремучую смесь, готовую рвануть в любой момент. Он знал, что ведьмак справится с тварями. Но справится ли он с собой? Через несколько минут всё было кончено. Покрытая дымящейся кровью земля, трупы адских псов, Геральт, застывший с мечами в руках — тяжело дышит, смотрит волком. На лице ведьмака — полосы чёрной крови, похожие на дикий боевой раскрас. Лютик поймал его жёлтый взгляд, в котором медленно угасал азарт недавней драки. И просыпалось что-то ещё. Геральт, убирая мечи за спину, медленно пошёл к нему. И уже не остановился. Лютик не успел ничего сказать или подумать- всё произошло очень быстро. Ведьмак оказался вдруг невероятно близко, вплавился в барда сильным разгорячённым телом, железной рукой притянул Лютика к груди и, нагнув голову, прижался ртом к его губам. Его так никто никогда не целовал. Те парни, с которыми он был, обычно прелюдий не любили, а женщины зачастую устраивали из поцелуя вкусное заманчивое шоу. Сейчас же всё было просто, грубо и честно. Сухие обветренные губы, накрывшие пересохший рот Лютика. Горячий язык внутри. Запах возбуждения, крови и смерти. Бард закрыл глаза. В любой момент Геральт мог снова потерять контроль, и тогда страшно даже представить… Его обуял страх. С ним по силе соперничал огонь, охвативший низ живота. В паху сладко ныло, нарастало желание притереться к бёдрам ведьмака, почувствовать грубость кожаного доспеха, жар скрытого под ним тела. И снова — ужас, ледяной, всепоглощающий… Лютик, ты хочешь, чтобы всё было так, как тогда? Непохоже, чтобы тебе по душе пришлось унижение, чтобы ты с восторгом принял боль… Он попробовал отстраниться, но сил не хватило. Ведьмак почуял, рыкнул, прижал к себе плотнее, закрыл собой — от трупов тварей, от крови, расплёсканной по земле, от безмолвного чёрного леса и равнодушного лунного неба. Закрыл от всего — оставив только себя. Целовал почти с отчаянием — не делая попыток зайти дальше. И в этой грубой силе, в нажиме сухих губ, в дыхании, обжигающем рот Лютика, сквозила неумелая, затаённая нежность. Лютик понял, что никогда не сможет забыть то, что сделал с ним Геральт, но хотя бы попытается понять. Он поднял руки и положил ладони на шею ведьмака под волосами, притягивая его ближе, поддаваясь этой осторожной силе. Потому что, во имя всех клятых богов и демонов этого мира, Лютик не смог бы в очередной раз солгать себе. Он не помнил, как они добрались до безопасного места. Помнил только, как прижимался щекой к спине, обтянутой кожаной курткой, как сбивалось дыхание, как дрожали руки, сцепленные над пряжкой ремня геральтовых штанов. Они соскользнули с Плотвы почти одновременно, встали друг напротив друга — и их кольцом обступила молчаливая ночь. Геральт бездумно провёл рукой по волосам, рыжий взгляд был почти отчаянным, и Лютик понял, кого тут на самом деле надо спасать. Страх. Желание. Страх. Невыносимая тяга. Зов крови и плоти. Воспоминание о боли. Страх. Лютик закрыл глаза. Шагнул вперёд, положил руки на закаменевшие плечи Геральта и прижался к его губам. Возвращая, как умел, ту нежность, которую ведьмак попытался дать ему. Отдавая свой страх. Наполняясь всё крепнущей уверенностью, что на сей раз всё будет по-другому. И снова между ним и миром, между ним и ужасными воспоминаниями встал Геральт. Не умеющий толком извиняться. Скупой на слова и эмоции. Геральт, который сделал с его телом страшное. Геральт, который так же боялся, как и Лютик. И так же крепко и отчаянно ненавидел себя. Они целовались. Это было странно. Снова грубая сила — и нежность. Неловкий первый танец языков, губ, соединённых одним дыханием на двоих. Оглушительное биение сердца Лютика, глухие короткие удары пульса ведьмака, идеально вплетающиеся в этот ритм. Руки Геральта на спине, на бёдрах — осторожные касания, словно он безмолвно спрашивал: могу я? можно? а так?.. Лютик летел в пропасть, наполненную жарким безумием, и не понимал, почему на шее не затягивается больше ледяная гаррота. Не отнимая губ, он нащупал дрожащими пальцами застёжки куртки Геральта, дёрнул. Застонал, когда не получилось, и тогда ведьмак мягко оттолкнул его и сам взялся за ремешки. Не сводя с Лютика жадного нежного взгляда. Настолько нежного, насколько вообще был способен Белый Волк. Куртка полетела на землю. Пальцы Лютика путались в его собственных пуговицах. Он уже не понимал, как так вышло, что Геральт перехватил инициативу, отвёл его руки, расстегнул, распутал, стащил с плеч. Прохладный воздух лизнул обнажённую кожу. И тут же вернулся жар губ, языка, загрубевших от меча ладоней. Лютик застонал, когда Геральт упал на колени, крепко удерживая его за бёдра. И посмотрел снизу вверх — так, как не смотрел ни на кого. Никогда. Они опустились в прихваченную изморозью траву, но Лютик не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал — ни страха, ни ярости, ни боли — кроме ломкого, жаркого возбуждения. Геральт упал на спину, Лютик наклонился над ним, стиснув его бока коленями. Ведьмак приподнялся, извернулся, выпутываясь из рубахи. На обнажённой груди, изрезанной шрамами, блеснул медальон. И Лютик очень живо представил, как ловит и сжимает его губами, пока Геральт… О, да. Сейчас определённо всё будет по-другому. Быстрый глубокий вдох — жаркий выдох. В губы, в шею… Лютик заметался, когда язык Геральта скользнул по его груди, мягко прижался к соску. Руки блуждали по спине, оглаживали бёдра, сжимали ягодицы Лютика до боли. Но это была совсем не та боль. Как они оба избавились от штанов, история умалчивает. Лютик не был уверен, что способен сложить об этом песню. И если в тот раз Геральт швырнул его на живот, чтобы не видеть лица, то сейчас бард хотел, чтобы ведьмак смотрел. Он потянулся к куртке, валявшейся на земле. Не сводя взгляда с Геральта, который дышал так, словно только что пробежал пару миль в полной выкладке, достал баночку с остатками заживляющей мази, которую тогда зачем-то подобрал и сунул в карман — как жуткое напоминание. Сейчас она снова пригодилась — но уже без всяких кошмарных намёков. Лютик ожидал боли. Она была — но другая. Тянущая, сладкая, обволакивающая нутро. Геральт впервые издал звук — глухо застонал, выгнувшись, упираясь затылком в землю. Лютик опустился до конца, насколько мог, и сжался. Стиснул мышцами набухший член ведьмака и замер, прислушиваясь к ощущениям. Геральт стиснул его бёдра, слегка поддал вверх, и что-то неразборчиво прошептал. Рывком привлёк Лютика к себе, впился в его губы. Позади них недоверчиво всхрапнула Плотва. Лютик оторвал от своей задницы ладонь ведьмака и потянул к своему члену. Он забыл обо всём. Осталась только ледяная ночь вокруг, напитанная жаром их тел, безмолвный лес, серебряные волосы, жёлтые глаза и горячие руки Белого Волка. Его сорванное хриплое дыхание, тихие стоны сквозь зубы, нетерпеливые движения бёдер. Лютик обуздал эту силу. Он управлял ею, и это было прекрасно. Это возбуждало, заставляло струны внутри его тела натягиваться до предела и петь о победе над страхом. Над памятью. О том, что Лютик, несмотря на свое красноречие, не смог бы выразить словами, а Геральт и подавно. Он двигался. Вместе с ним двигались звёзды. Сила Белого Волка — опасная, страшная — подчинялась ему. Плавилась под его прикосновениями. Вливалась в тело Лютика мощным серебряным потоком. Лютик услышал свой собственный стон, когда ладонь Геральта ускорила ход, насадился глубже и снова сжал мышцы — так сильно, как только мог. И Геральт, хрипло вскрикнув, выплеснулся белым жаром. Лютик, балансируя на грани, с наслаждением смотрел в его запрокинутое лицо. Вытравливал из памяти те искажённые яростью незнакомые черты, заменял их на другие — близкие, бесконечно родные. Вспоминал полыхавшие безумием жёлтые глаза, а запоминал иные — заполненные расплавленным золотом нежности и желания. Он ни разу не отвёл взгляд. А потом окончательно отпустил свой страх. И — себя.