Охоты соколиной веселей

Слова Соквона об окровавленной одежде и урне с прахом звучали в ушах, пока Цукаса ехал вместе с Рёхэем в его квартиру. Теперь было понятно, зачем Рёхэй забрал у него кровь, пока он был без сознания – наверняка, она ушла на одежду, которую сейчас хранил Соквон. Поначалу когда Эбихара передал слова Кисараги о двух дачах крови, которые были взяты, пока Цукаса восстанавливался после трехдневного пребывания без воды, было непонятно, зачем Рёхэю все это понадобилось. И даже после разговора с Соквоном Цукаса не сразу додумался до этой связи, однако уже позднее, немного успокоившись и выдержав не очень приятный разговор с Рёхэем, он понял, что общего было у этих двух моментов. Рёхэй не стал возмущаться или угрожать, но по его виду было ясно, что такие вольности, как подъем на верхний этаж были ему не по душе. Позднее, уже в машине, дожидаясь, когда водитель выведет их на центральную дорогу, Рёхэй спросил, что Цукасе вообще понадобилось в офисе, и тот ответил, что поскольку Шу не оказалось на месте, ему было нечего делать в борделе. – В следующий раз предупреди. – У меня нет телефона, – ответил Цукаса. – Скажи Эбихаре, чтобы позвонил мне. – Это настолько важно? Я в любом случае никуда не могу сбежать. – Все равно предупреждай о своих решениях. – Так Эбихара очень быстро поймет, что ты держишь меня в плену. – Пусть понимает. Он слишком умный, так что и без тебя уже все понял. Просто постарайся больше не делать подобного. В целом беседа была короткой, но Цукаса даже разозлился. После разговора с Соквоном любое взаимодействие с Рёхэем давалось тяжело, и к тому же, он хотел поразмышлять над всем, что услышал и узнал, а эти упреки и требования только отнимали его время. Поэтому, как только Рёхэй замолчал, Цукаса вернулся к своим мыслям и углубился в них. Эбихара и Соквон слишком быстро выдавали информацию, и он не успевал с ней справиться, но сейчас, когда он немного пришел в себя, некоторые части стали всплывать и обретать новую форму. Цукаса понял, что Соквон действительно имел на руках доказательства его смерти, и все это не могло быть случайностью. Наверняка Рёхэй позаботился о том, чтобы Соквон получил эту окровавленную одежду и урну с прахом. От одной мысли, что Соквона заставили страдать раньше времени, Цукаса испытывал смешанные чувства. Он злился на Рёхэя, которому вздумалось поиграть в бога, но с другой стороны, думал, что так могло быть и лучше. Если он умрет в конце апреля, то разницы нет никакой – Соквону лучше подготовиться к жизни без него и начать привыкать к этому состоянию как можно раньше. Но урна с чужим прахом… Не слишком ли далеко зашел Рёхэй? Зачем отправлять человеку фальшивку, тем более, если от этого ничего не зависит? Цукаса мог бы понять такой поступок, если бы инсценировка его смерти как-то могла повлиять на ход событий, но даже без нее все уже было определено – Рёхэй сам назначил даты и поставил условия. Зачем было добавлять еще и это? Чтобы насладиться чужими страданиями еще при жизни? Если он и Цукаса умрут в один день, конечно, он не увидит, как страдает Соквон, и никогда об этом не узнает. А подстроив смерть Цукасы… Нет, это слишком жестоко и извращенно. Цукаса размышлял над этим, пока они поднимались в квартиру, и прервался, только когда Рёхэй отпустил Кисараги и другого парня. Дверь в квартиру закрылась, и они остались только вдвоем. Рёхэй аккуратно поставил свои туфли на полку рядом с дверью, выпрямился и спокойно сказал: – Пожалуйста, пройди в спальню. Цукаса вздохнул и прислонился спиной к стене, давая себе секунду. – Все-таки ты не поверил, что я просто так поднялся в офис? – спросил он, глядя на Рёхэя немного сверху. – Просто сделай то, что я тебе говорю. Возмущаться было поздно, и Цукаса действительно прошел в спальню, по пути сняв пиджак и бросив его на кровать. В квартире было как-то холодно и пусто, и даже запах в спальне казался каким-то другим. Вряд ли Кисараги проветривал комнату – Рёхэй запрещал ребятам входить в спальню. Однако что-то в воздухе было другим. Или может быть, так просто казалось. Когда Цукаса развернулся, чтобы посмотреть, вошел ли Рёхэй следом за ним в спальню, тот уже был рядом – подошел почти вплотную. Послышался глухой стук, и Цукаса оглянулся на постель, увидев, что Рёхэй бросил на подушку пистолет. Они все еще стояли, когда Рёхэй расстегнул первую пуговицу его рубашки, и Цукаса рефлекторно отшатнулся, почти упав при этом на кровать. Получилось очень глупо, но деваться было все равно некуда. Рёхэй взял его за правое плечо и оттолкнул назад. Все-таки его действия вызывали воспоминания. Цукаса даже на секунду почувствовал себя только что вышедшим из душа, а вместо Рёхэя увидел еще очень молодого Соквона, нависшего над ним. Ну, и на постели, разумеется, вместо пушки лежал телефон с компроматными видеоматериалами. Но все это появилось только на секунду, потому что когда на его губах оказались губы Рёхэя, Цукаса очень остро ощутил разницу. Он просто не мог впустить Рёхэя. Даже если бы Рёхэй чем-нибудь ему пригрозил или действительно приставил ко лбу дуло, Цукаса все равно не разжал бы губы. Возможно, он сделал бы это только под давлением более серьезной угрозы, но сейчас он даже не собирался поддаваться. С Соквоном все всегда было иначе. Соквон требовал, и Цукаса позволял. Наверное, все действительно познается в сравнении. Только сейчас, находясь почти на краю смерти, Цукаса научился понимать себя прежнего – того самого, которого Соквон привез в Корею. Даже не признаваясь в этом самому себе, Цукаса уже тогда чувствовал, что это закончится нескоро – без предупреждений и запугиваний. Он почувствовал свою власть над Соквоном еще на Хоккайдо, когда они переспали в его номере… нет, даже когда они лежали на заднем сидении автомобиля. Уже тогда он понимал, что мог позволить Соквону многое. И ничего из этого он не мог позволить Рёхэю. Рёхэй надавил на его губы, а потом взял лицо в обе ладони, зафиксировал так, чтобы Цукаса не мог отвернуться, и приподнялся, рассматривая его. – Даже сейчас? – указав глазами на лежавший на подушке пистолет, спросил Рёхэй. – Лучше убей меня сегодня, чем тянуть до конца месяца, – сказал Цукаса. Его сердце опять колотилось как бешеное, и руки похолодели, но теперь это было не то самое приятное волнение, которое он испытывал перед разговором с Соквоном. Это был настоящий страх. После того, как Соквон потерял и нашел его, после того, как Цукаса услышал его смех и слезы и понял, на какой опасной грани все это время балансировал этот безрассудный ребенок, Цукаса очень хотел жить. Его желание выжить было сильным как никогда прежде, потому что он почувствовал, какой опасной была его смерть для Соквона и всех остальных. До этого он понимал, что Соквон любил его и мог пережить его смерть только с большим трудом, но сейчас Цукаса осознал в полной мере, что в случае его гибели Соквон действительно мог сойти с ума. Умирать не хотелось, а на подушке лежал пистолет. Наверняка заряженный. Но он не мог заставить себя разомкнуть губы. К тому же, для Рёхэя этого разговора с Соквоном не было, и лучше было ему пребывать в блаженном неведении. Цукаса понимал, что все свои ощущения должен был маскировать в десять раз надежнее, чем до этого – Рёхэй очень быстро улавливал любые изменения в его настроении, он был настоящим ходячим индикатором, и с ним было почти невозможно играть. Все равно проиграешь. – Убить? – Рёхэй потянулся за пушкой и щелкнул, сняв предохранитель большим пальцем. – Ты уверен? – Все равно я труп, чего мне бояться, – сказал Цукаса. В последнее время ему слишком часто приходилось напоминать себе, что терпение присуще только умным людям, потому что сдерживание своих желаний – это интеллектуальный процесс, который подкрепляется умением понимать ситуацию. Люди, которые ничего не понимают, не умеют терпеть. Рёхэй надавил дулом на его лоб и замер, глядя сверху. Смотреть из-под пистолета было неудобно, но Цукаса решил не отводить взгляд. – Ты мне очень нравишься, – прошептал Рёхэй. – Но когда ты прикасаешься к Ю Соквону, твое лицо меняется. Ты становишься совсем другим после того, как проводишь с ним время – выглядишь, говоришь и даже смотришь иначе. И почему я думаю, что ты говорил с ним там, на крыше? – На крышу я никогда не поднимался, – ответил Цукаса. – Мы будем очень много говорить с тобой, препираться, доказывать что-то друг другу… ничего не изменится. Но то, что ты не боишься умереть, все-таки наводит меня на мысль, что я ошибся. Я очень подозрительный, Цукаса, и если ты меня обманешь, ничем хорошим это не закончится. Для тебя конец один, а для твоей семьи он может быть совершенно другим. – Тогда выстрели сейчас, чего ты мучаешься? – также шепотом сказал Цукаса. – Давай. Не надоело издеваться над нами обоими? Положи всему конец, и почувствуй себя свободным. – Как будто ты можешь меня отпустить. Живым или после смерти – все равно держать будешь. Предохранитель опять щелкнул, возвращаясь на свое место, и Рёхэй положил его на постель, принимаясь расстегивать рубашку Цукасы дальше. – Слушай, я действительно лучше умру, – приподнимаясь на локтях, сморщился Цукаса. – Мне не все равно, с кем трахаться, что бы ты там ни думал. Нет, все-таки он был недостаточно умным. Цукаса корил себя за то, что не мог вытерпеть это – не мог принять намерения Рёхэя и смириться с необходимостью заниматься с ним сексом. Рёхэй не был ему противен физически, но Цукаса даже не представлял, как это могло бы выглядеть, если бы они… – Все будет хорошо, – пообещал Рёхэй. – Я не сделаю этого. Он распахнул рубашку, вытягивая ее из брюк и полностью открывая тело под собой. Рёхэй хотел прикоснуться к шрамам. Его палец почти невесомо пробежал по линии самого глубокого пореза над соском, а потом переключился на соседнюю черту. Цукаса затаил дыхание, не зная, что было правильно сделать. – Эти шрамы такие красивые, – шепотом сказал Рёхэй. – Гораздо красивее моих. – Я так не считаю, – тоже очень тихо ответил Цукаса. – А палец? Я очень люблю несовершенства. Асимметрию, кривизну, неровность оттенков. Есть в этом что-то настоящее. – Палец отрезали, так что это не настоящее. – Ты сделал это настоящим. Ты из тех людей, которых нельзя испортить внешне. То, что есть внутри – оно все равно перевесит и поглотит все внешние недостатки, превратив их в наркотик. Это очень редкая особенность. Цукаса с трудом удержался от усмешки. Рёхэй был серьезным и даже взволнованным, и его прикосновения к шрамам были нежными и мягкими. Он гладил линии самыми кончиками пальцев, и его неровное дыхание без слов говорило, насколько ему нравился этот процесс. Интересно, Рёхэю не было обидно, что на нем сработала манипуляция, заложенная Рюдзи? Происхождение, отсутствие пальца – все это привлекло и удержало его внимание, и он как будто был даже рад поддаться этой программе. Конечно, помимо того, о чем Рюдзи точно знал, было и нечто, с чем ему просто повезло – Цукаса был левшой и носил множество шрамов. – Тебе не кажется, что все это ненастоящее? – спросил Цукаса, когда Рёхэй начал целовать шрамы, начиная с тех, что были под ключицами. – Тебя толкнули на эти чувства, и все происходит именно так. – Это настоящее, – лизнув его кожу и поднимая лицо, ответил Рёхэй. – Я знаю это, потому что я это чувствую. Как ты можешь понять и оценить то, что происходит во мне? Ты этого не видишь. – Смоделированные ситуации очень опасны. – К черту модели. Да, я заметил тебя, потому что ты кореец. Да, мне понравилась твоя рука с обрубленным пальцем. Но убили меня именно шрамы, о которых, как выяснилось, нидаймэ ничего не знал. Цукаса вздохнул и приподнялся, надеясь, что все закончилось, но Рёхэй надавил ладонью на его грудь, показывая, что хотел продолжить. Они обсуждали эти моменты еще несколько дней назад – Цукаса рассказал, что его выбрали специально, потому что его рука была изуродована. Рёхэй предположил, что Рюдзи знал и о няне кореянке, поскольку их отцы все-таки очень близко общались. Однако о мальчике левше не знал никто, поскольку Рёхэй скрыл это даже от семьи, да и тяга к шрамам оставалась для посторонних неизвестной. Рёхэй никогда не показывал, что любил шрамы, поскольку до встречи с Цукасой и сам не подозревал об этом. – Именно шрамы… – задумчиво повторил Цукаса. – Если честно, я сам не вижу в них ничего красивого. Не люблю раздеваться и смотреть на них. Они напоминают о произошедшем. – Я так хочу узнать, как они появились, – прошептал Рёхэй. – Узнать, кто это сделал и почему. Что это был за человек, откуда у него были эти умения… я хочу узнать все это, но уверен, что ты не расскажешь. Это было только между Цукасой и Соквоном. Все остальные люди, которые видели это через камеры наблюдения, в процессе монтажа или при загрузке файлов, были мертвы. Соквон позаботился об этом. Все, что оставалось Рёхэю – прикасаться к этим шрамам губами, пальцами, языком или даже кончиком носа. Он любил эти линии так, что Цукасе казалось, будто в этом было что-то нездоровое. – Тебе нравится идея, что мне причинили боль? – спросил он через некоторое время, когда Рёхэй положил руку на самые дальние рубцы, находившиеся на животе. – Мне нравится то, что ты пережил это и сохранил себя. Это говорит, что ты прекрасный и очень сильный человек. Такие же шрамы можно получить разными способами, и когда-то мы с тобой говорили об этом… например, можно вылететь через лобовое стекло… помнишь наш разговор в Ямагате? – Помню. – Так вот, – Рёхэй облизнулся и вздохнул, поглаживая его живот. – Если получить такие шрамы в аварии, боль физическая будет такой же или даже сильнее. Но у тебя не будет обиды. Не будет чувства использованности. Я страдал от этого ощущения – от того, что отец утвердился в своей власти, рассекая мою спину ремнем. Я знал, что он не просто наказал меня – ему было приятно это сделать. И это убивало. Цукаса понимал, о чем говорил Рёхэй. Он понимал это каждой клеткой своего тела, потому что и сам до сих пор справлялся с этим. Он ненавидел тот факт, что Им Хиёль сделал это ради удовольствия, и пусть даже позднее он расплатился за это. Все равно в ту ночь в «Форзиции» он использовал тело Цукасы как нечто неодушевленное. – Ты справляешься с этим, у тебя есть на это силы, – продолжил Рёхэй. – Поэтому я знаю, что ты мой человек. Он поцеловал Цукасу еще раз, теперь уже в уголок губ, задержавшись и пощекотав его своим горячим дыханием, а потом отпустил его и уселся на постели, поправляя рубашку. Цукаса тоже сел и сразу же застегнулся, понимая, что на сегодня все закончилось. Рёхэй вышел из квартиры через несколько минут, даже не сменив одежду. Цукаса выпил воды, принял душ и лег спать, стараясь не думать обо всем, что произошло. В голове все еще всплывали фрагменты разговора с Соквоном, и с ними Цукаса ничего не мог сделать – он отогнал от себя все мысли, кроме этих. Уже почти под утро Рёхэй вернулся и улегся в постель рядом с Цукасой. Наверное, он снимал напряжение, которое набралось, пока он прикасался к шрамам – в нем чувствовалась физическая удовлетворенность, почти усталость. Однако в том, что касалось его головы – там все оставалось по-прежнему. Через пару минут Рёхэй перекатился поближе к Цукасе и, приподнявшись на локте, поцеловал его за ухом, а потом улегся на подушку и уснул. * В четверг Соквон появился в офисе в совсем другом настроении. Вернувшись домой уже после полуночи, он проспал почти до обеда и опять не встретился с детьми, но зато смог отдохнуть. Теперь он выглядел и чувствовал себя иначе, так что даже Фредди удивленно поднял брови, увидев его в кабинете. – Что это с тобой? – спросил он, закрывая за собой стеклянную дверь. – Выглядишь так, словно вылечился. Вместо ответа Соквон включил запись, сделанную вчера во время разговора с Эбихарой. Он положил телефон на стол поверх бумаг и жестом попросил Фредди послушать. Запись заканчивалась после того, как Цукаса спросил, чем он там занимался, пока Соквон смеялся, плакал и практически бился в истерике. – Что ты слышал? – спросил Соквон, когда запись подошла к концу. – Ты пиздел с кем-то на японском, а потом начал реветь, если я не ошибаюсь. И, кажется, я слышал Цукасу – он был единственным, кто сказал что-то по-корейски. И, как и я, он хотел знать, что ты там делал, – добросовестно ответил Фредди. – Что у вас там происходит? – Ничего, – улыбаясь, сказал Соквон. Наверное, ему была просто необходима эта встряска. Когда Цукаса только уехал, Соквон вполне серьезно думал, что хуже ничего и представить нельзя, но теперь он понимал, что самым худшим была бы смерть, за которой уже нельзя ничего увидеть. Теперь, когда они пережили самое худшее, Соквону было с чем сравнить, и он был уверен, что нынешнее положение оставалось вполне терпимым. По крайней мере, с этим можно было что-то сделать. – Владелец японского комплекса ответил отказом, пока ты спал, – сказал Фредди, который получал всю корреспонденцию. – Это было ожидаемо. В Эбине не очень много заведений подобного типа, а его «Акай Сора» приносит прибыль уже несколько лет и даже не думает сбавлять темп. – Ты же не думаешь, что я всерьез отступлю после этого отказа? – спросил Соквон, принимая из его рук папку с документами, успевшими набраться за утро. – Не думаю. Но я, если честно, не знаю, зачем тебе понадобился бизнес в Японии и уж тем более не знаю, как ты сможешь убедить этого человека продать тебе комплекс, который работает в полную силу и сейчас на хорошем ходу. – Этому комплексу скоро придет конец, – сказал Соквон. – Так и скажу ему. Он еще не знает, что в конце апреля от его отелей может мало что остаться, а сам «Акай Сора» обзаведется такой репутацией, что впору будет сносить все здания и приглашать монахов, чтобы они осветили землю. – И зачем тебе такое дерьмо? – ожидаемо спросил Фредди. – Ты хочешь потратить на это все свои деньги, должна же быть причина. – Она и есть. Цукаса будет там в конце апреля, когда будут происходить все события. Я хочу владеть этим местом, чтобы иметь все права на эти здания. Люди, которые думают, что одурачили меня, будут проворачивать свои дела на моей земле, и это их обяжет. Фредди уселся в кресло для посетителей и кивнул, показывая, что был готов выслушать все, что Соквон мог ему рассказать. Теперь, когда беседа могла состояться без неприятных подробностей, и Соквону не нужно было говорить о том, что, к счастью, так и не произошло, можно было выложить правду. Соквон знал, что мог доверять Фредди – тот прошел с ним долгий путь и рисковал жизнью, выполняя его поручения. Они были знакомы всего несколько лет, но так уж вышло, что первые годы их совместной работы Фредди потратил на сокрытие множества ошибок, совершенных Соквоном. Тогда Соквон был слишком молодым, и ему всучили семейный бизнес, который он вытягивал с большим трудом, да и то при поддержке старших братьев. Конечно, у него случались косяки, но ни один из них не стал фатальным, потому что Фредди умел заметать следы, исправлять ошибки и держать язык за зубами. На него можно было положиться. * Маэда Рёхэй не выдавал всю информацию сразу, и поначалу Хаято это раздражало – он должен был постоянно встречаться с этим человеком, ждать от него звонков и соглашаться на любые условия. Хаято не любил чувствовать зависимость от чьих-то решений, и принимал это только от Рюдзи, но сейчас со старшим сыном Маэда приходилось мириться. Впрочем, теперь, когда прошло несколько дней с тех пор, как они получили прах Мидзуки Цукасы, Хаято сам хотел встретиться с Рёхэем еще раз и желательно без Рюдзи. За эти дни он много думал, и каждый раз приходил к выводу, что прах не мог быть настоящим. Он просто не представлял, насколько Маэда должен был разозлиться, чтобы прикончить настолько интересного для себя человека. Наверное, Рёхэй держал их за идиотов, если думал, что они так легко поверят. Рюдзи, очевидно, тоже думал, что Мидзуки все еще был жив, но его это волновало гораздо меньше. В одной из бесед с Хаято он даже сказал, что Рёхэй мог поиграть со своим пленником, а потом оставить его где-нибудь за пределами комплекса в Эбине, запугав смертью, но в итоге сохранив его жизнь. Это было бы вполне в духе якудза – довести человека до безумия своими угрозами, а потом бросить умирать от страха и подскочившего уровня тревожности. Хаято тоже не исключал такую возможность, но будущее интересовало его не так сильно, как настоящее. В настоящем они жили между молотом и наковальней, и это было просто ужасное состояние, когда Маэда Рёхэй и Ю Соквон устроили забастовки каждый со своей стороны, а они только и могли, что подчиняться и слушать обоих. При этом Хаято понимал, что впоследствии они оба все равно оставались в плюсе, но сейчас необходимость мириться с собственной уязвимостью была до крайности неприятной. Насчет Мидзуки Хаято думал, что тот все еще был жив, поскольку он знал точно, что Рёхэй был в нем заинтересован. А если человек тебе интересен, ты не спешишь от него избавиться. Это как нерешенная задача – ты не можешь спать, есть и отдыхать, пока не найдешь решение. От этого не зависит твоя жизнь, и в будущем эта чертова задача тебе не пригодится, но она не дает покоя, и забыть о ней не получается – нужно решить и поставить точку. Так же происходит с интересным человеком – ты хочешь с ним сблизиться, чтобы либо перегореть и разочароваться, либо привязаться к нему навсегда. Убить Мидзуки сейчас, когда он все еще подобен закрытой книге? Это было бы возможно только в случае глубокой обиды или сильного гнева, но Маэда не мог разозлиться из-за того, что Мидзуки был связан с карательной операцией. Маэда Рёхэй сам хотел убить свою семью – о чем тут вообще можно было говорить. Конечно, был и бытовой вариант – Мидзуки мог резко оттолкнуть Рёхэя, как-то его спровоцировать или разозлить… В теории это было возможно, но Хаято слишком хорошо понимал, что Мидзуки Цукаса не относился к людям, которых легко вывести из себя или вообще лишить равновесия. Наверняка этот хитрец нашел подход к Рёхэю и научился выживать без крови. Хаято думал об этом слишком много, и поэтому, когда Маэда позвонил ему опять, он даже обрадовался. Он спросил, можно ли было прийти на встречу одному, и Маэда согласился. Конечно, Хаято мог бы устроить дела Рюдзи так, чтобы тот успел на встречу, но сейчас ему не хотелось этого делать по двум причинам. Первой и самой главной было его желание поговорить с Рёхэем напрямую, поняв, чего тот хотел добиться этим прахом и испачканной одеждой. Второй причиной было нежелание показывать, что Рюдзи готов мчаться по первому зову на встречу с кем бы то ни было, пусть даже и со столь важным человеком. Хаято был исполнителем и был обязан отвечать на все звонки, но он не мог допустить, чтобы Рюдзи выглядел как мальчик на побегушках. В целом его желания сходились в одной точке, и Хаято был рад, что ему не приходилось делать выбор. На встречу с Маэда Рёхэем он отправился в прекрасном расположении духа, и уже зная, о чем хотел бы спросить. Встреча была назначена в небольшом отеле в Сибуе, и Хаято даже не удивился. Он знал, что настоящий дом Рёхэя находился именно там, и сейчас, когда решающая дата приближалась, Маэда все меньше и меньше скрывал свою жизнь. Наверное, страсть к жизни пропала у него тогда, когда он понял, что никогда не будет жить так, как ему хочется. Хаято старался понять этого человека, и однажды вспомнил слова Мидзуки Цукасы, когда тот сравнил убийство какого-то извращенца с уборкой дома. Может быть, Маэда Рёхэй считал свою семью мусором? Рюдзи не одобрил бы такой разговор, но Хаято решил, что мог себе это позволить – спросить, по какой причине Рёхэй решил избавиться от своей семьи, причем вместе с самим собой. После того, как он почти самовольно согласился на условия Ю Соквона, и Рюдзи ничего на это не сказал, Хаято понял, что некоторые решения были ему позволены. Впрочем, в случае с Ю Соквоном и его требованиями, у них просто не было выбора – Рюдзи мог бы упираться сколько угодно, но пользы от такого упрямства никто бы не получил. В небольшом отеле, как ни странно, был забронирован лучший номер, и Хаято встретили у двери, чтобы проводить, куда нужно. Это было непривычно, поскольку Рёхэй всегда назначал встречи в самых обычных номерах, чтобы не привлекать внимание. Он поступал так даже в те времена, когда в клане все было спокойно, и об отделении не было и речи. – В этом отеле или все или ничего, – улыбнулся Рёхэй, когда Хаято вошел в комнату. – Остальные номера такие, что в них даже не хочется заходить. Вот и ответ. Хаято обратил внимание на расстегнутый пиджак Рёхэя и его в целом свободное поведение. Он и при Рюдзи никогда не зажимался, но теперь он был как будто более расположен к беседе и держался не так отстраненно. – Мне бы подошел любой номер, – сказал Хаято. Рёхэй кивнул и жестом пригласил его за стол, на котором уже были собраны бумаги. Он показал Хаято порядок, в котором будет проходить мероприятие, рассказал о том, в каких помещениях и в какое время будут собираться гости. – Я хотел бы присутствовать в зале в момент смерти моей семьи, – сказал Рёхэй. – После того, как умрет мой отец, я должен буду покинуть зал, чтобы выполнить последнюю часть своего плана. Это не затронет ваши действия – я буду находиться в закрытом небольшом помещении. Однако постарайтесь сделать так, чтобы меня не убили, пока я буду идти по коридору от зала к этому помещению. Ничего другого Хаято и не ожидал. Предать семью и скрыться, не пожелав даже посмотреть на происходящее, было бы слишком трусливо. Рёхэй, возможно, и не хотел видеть, как убьют его отца и младшего брата, но он понимал, что должен был присутствовать – он был обязан увидеть их боль и почувствовать всю тяжесть своего решения. Если Маэда Ёдзиро захотел бы что-то сказать перед смертью или как-то оскорбить и в целом словесно наказать своего сына, предавшего семью, Рёхэй должен был все это выслушать, а не отсиживаться где-то в другом месте. Это было достойно и в целом правильно. Смущало другое – Хаято полагал, что Рёхэй хотел умереть вместе с семьей, но у того, оказывается, были другие планы. – Не бойтесь, из комплекса я живым не выйду, – заметив его сомнения, сказал Рёхэй. – Я не выйду даже из того помещения, в котором окажусь после смерти моей семьи. – Хорошо, – кивнул Хаято. – Могу ли я задать несколько вопросов? – Конечно, – согласился Рёхэй. Настало время для осуществления своего плана. Хаято подготовил непрямой вопрос, который не оставлял никаких шансов Рёхэю – тот должен был понять, что от него хотели услышать. – Как нам поступить с вашим телом? – спросил Хаято. – Есть ли какие-то пожелания касательно погребения? В этом вопросе был спрятан настоящий интерес. Фактически Хаято говорил: «Вы распорядились останками Мидзуки Цукасы, потому что убили его. Как же нам поступить с вашими останками, ведь мы будем причастны к вашей смерти?» Эти слова вводили в разговор Мидзуки Цукасу, и Хаято мог подобраться ближе к интересовавшей его теме. – Если это не затруднит, то я хотел бы, чтобы останки моей семьи отправились в наш дом. Моя мать распорядится ими по своему желанию. Мое тело может быть утилизировано с телами других людей, убитых в ночь на двадцать девятое апреля. Вот так просто? И тело Мидзуки Цукасы тоже? Хаято продолжал верить, что Мидзуки был жив, и ему было интересно, не солгал ли Рёхэй прямо сейчас. – Если есть особые пожелания, я готов их исполнить, – сказал он. – Это мое решение, и оно не связано с волей нидаймэ. В целом мы отлично понимаем чужие желания, и поэтому прах Мидзуки Цукасы был отправлен не его семье, а другому человеку – тому, кому господин Мидзуки доверял при жизни. Эти слова были уже очень близки к грани неразумного поведения, но Рёхэй никак не показал, что они его заинтересовали. Впрочем, это было и не нужно – Хаято знал точно, что сейчас коснулся самого живого и теплого. – Вы говорите о Ю Соквоне? – спросил Рёхэй. – Нет смысла скрывать, что я знаю имя этого человека. Когда я выяснил, на кого шпионил господин Мидзуки, его связь с Ю Соквоном не могла остаться незамеченной. В конце концов, именно через нее вы получили возможность отправить сюда господина Мидзуки. – Да, мы отдали останки Ю Соквону, – сказал Хаято. – И после этого Ю Соквон, конечно, связался с вами еще раз, – предположил Рёхэй. – Потребовал подробностей или просто поблагодарил за роль, которую вы сыграли в его потере? – Ю Соквон забрал останки и вернулся в Корею, – ответил Хаято, не солгав, но и не сказав правды. Он намеренно умолчал о том, что Ю Соквон выдвинул очень неприятные условия и почти довел Рюдзи до отчаяния. Хаято не хотелось выдавать эту информацию не потому, что она выставила бы их в невыгодном свете, а потому, что действия Ю Соквона должны были оставаться в тени. Узнав о его активности, Маэда мог бы и сменить курс. Наверняка у него была какая-то неприязнь к Ю Соквону, и если бы Хаято был на его месте, то вряд ли пришел бы в восторг от идеи, что к его смерти приложит руку именно этот человек. – Отлично. Рёхэй выглядел так, словно его удовлетворил ответ, и возможно, это было правдой. Он даже откинулся на спинку кресла, в котором сидел – в номере была европейская обстановка, хотя обычно Маэда предпочитали национальный стиль. Так значит, этот спектакль с прахом и одеждой был все-таки предназначен для Ю Соквона. – Были и другие вопросы? – спросил Рёхэй, когда Исида сложил все бумаги в портфель. – Да, – кивнул Хаято. – Это мои личные вопросы, если вы не возражаете. – Не возражаю. – Тогда… хочу узнать, почему вы желаете смерти своей семье? На сегодняшний день было достаточно околичностей, и Хаято решил спросить напрямую. К тому же, этот вопрос был естественным для человека, который все еще слабо верил, что Маэда Рёхэй мог бы вот так запросто отдать им свою семью. – Я не желаю им зла, – через некоторое время сказал Рёхэй. – Это как эвтаназия. Чем эти люди будут гнить при жизни, лучше убить их всех одним махом. Очень быстро и почти безболезненно. Та ночь, конечно, будет мучительной, но что лучше – умирать десятилетиями или пострадать пару часов? Все эти бордели, поставки наркотиков и казино – это очень большие деньги, но все эти деньги высасываются из страны и убивают людей. Мы не приносим пользу, но считаем себя лучшими представителями нации, потому что, якобы, чтим традиции. Но это неправда. Уйдет моя семья – и в стране станет чище. Опять этот разговор об уборке и чистоте в целом. Либо Мидзуки успел промыть ему мозги своей странной философией, либо Маэда сам мыслил в этом направлении. В таком случае Маэда и Мидзуки друг друга стоили. – Вы делаете это для блага страны? – уточнил Хаято. На лице Рёхэя показалась и тут же угасла легкая улыбка. – Я просто пытаюсь сказать, что уход моей семьи будет полезен всем. Нам самим, вам, и даже всей стране. И в противовес этому я могу попытаться сохранить жизнь своего отца и брата, сделав это через большие потери – затеять войну, истребить часть основного клана, положить множество людей с двух сторон. Предположим, что у меня все получится, и клан Мориномия падет. Что будет с моей семьей? Она продолжить жить и плодиться – плодить бесполезных людей, которые будут несчастны сами и еще станут делать несчастливыми окружающих. Как дерьмовый остров с дерьмовыми пальмами и дерьмовыми кокосами. Рёхэй посмотрел на Хаято очень внимательно, и по одному его виду понял, что дальнейший разговор мог получиться очень увлекательным. – О смерти моей жены известно не очень многое, верно? – сказал он, когда Хаято выдержал его взгляд. – Это случилось еще в те времена, когда ты был совсем ребенком, а я еще верил в то, что даже в клане можно попытаться устроить свою жизнь. В целом все предполагают, что ее убил отец. И это правда. Я пошел против отца, когда женился на Рэйне, хотя тогда семья обставила все так, что никакого конфликта не было, и мне с первого раза разрешили связать свою жизнь с женщиной, имевшей генетический дефект. Это мне еще сошло с рук, но я хотел большего – хотел детей от этой женщины. Хаято знал эту историю, и сейчас Рёхэй не рассказал ничего нового, но слышать подробности от него самого было не тем же самым, что подбирать отголоски по чужим рассказам. – Рэйна… родилась в поколении. То есть ее мать – она тоже имела неразвитые пальцы на руках. Так что сомнений не было. Но кроме этого недостатка в ней было так много идеального. Чем плохо хотеть родить ребенка, в котором могли бы воспроизвестись ее глаза, губы, голос или даже взгляд? Разве я хотел чего-то невозможного? Я хотел, чтобы родился человек, в котором я и Рэйна продолжили жить вместе – в одном теле. И в то же время это был бы совершенно другой человек – будучи собранным из нас двоих, но развил и преобразовал бы полученное от нас в нечто новое, в то, что нравилось бы ему самому. Я хотел этого больше, чем всего остального. Хаято никогда не задумывался о рождении детей с этой позиции. Для него, как для обычного человека, рождение потомства было скорее необходимостью. Наверное, Рёхэй и вправду очень любил свою супругу. – Я был глупым и не понимал, что мои желания не соответствовали тому, что определил для меня отец. Нужно было понять, что отец не хотел не просто одного ребенка с изъяном – он не хотел, чтобы генетический дефект просочился в родословную. Единожды поселившись в крови, он уже никогда не уйдет. В клане ведь есть семья шестипалых? В текущем поколении все дети родились с нормальными руками и ногами, но никто не даст гарантий, что в будущих поколениях не появятся младенцы с шестью пальцами. Когда ребенок еще очень маленький, это исправляют – проводят операцию и удаляют лишние пальцы. Но если бы родились дети без пальцев, это никак нельзя было бы скрыть. За моих детей, внуков и правнуков неохотно отдавали бы дочерей, а девушки бы с трудом могли найти себе мужей. Никто не захочет себе ущербное потомство. Теперь становилось понятнее. Логика, которой следовал Маэда Ёдзиро, теперь обернулась против него самого – Рёхэй понял и простил его за то, что он сделал с его любимой женой. Понял, простил и решил поступить так же. Жаловаться Маэда Ёдзиро не имел права – его должен был погубить его же собственный образ мыслей. – Ох, я по глазам вижу, что мои слова дошли до сердца, – улыбнулся Рёхэй, и его лицо было добрым. Он походил на старшего брата, которому удалось втолковать сложную истину младшему. Хаято даже задался вопросом, видел ли его таким Дзиро. Хоть раз в жизни смотрел ли Рёхэй такими глазами на своего младшего брата? – Да, Хаято-кун. Когда отец пригрозил акушеру, что он сдаст в самый дешевый бордель его старшую дочь, если он не подстроит смерть Рэйны, я очень сильно разозлился. В итоге акушер счел более опасным моего отца, чем меня, и поплатился за это жизнью. Но зато его дети не пострадали – его дочери смогли выйти замуж и родить своих детей, зажить нормальной жизнью. Их отец, конечно, этого не увидел. Он был хорошим специалистом – грамотно сработал, так что причина смерти Рэйны действительно выглядела правдоподобно. Но когда схлынул весь гнев, я понял, что отец был прав, когда остановил меня. Я все еще болезненно вспоминаю о Рэйне, хотя в последнее время мысли о ней приходят все чаще. Однако главное не это. Главное – это то, что я понял, что уродство нельзя передавать дальше. То, что не искореняется – нечто непоправимое… это нельзя умножать. Никому не будет хорошо от того, что где-то в одном поколении кто-то был счастлив. Так что я решил, что и эта семья не имеет права жить. От того, что я люблю Дзиро и свою мать, ничего не изменится. Прояснилась и причина, по которой Рёхэй без сожалений отдавал свою семью именно в руки Рюдзи. С этой позиции решение Рюдзи изменить клан, избавившись от всего грязного, замшелого и опасного, можно было сравнить с удалением генетического дефекта. Это как если бы кто-то мог убрать наследственный изъян из генетического кода, позаботившись не только о человеке, чья жизнь будет исправлена прямо сейчас, а сделав благо всем последующим поколениям. Рюдзи хотел перенаправить клан на чистую работу, и это было хорошо не только для тех, кто жил в данный момент времени. – Иногда я сравниваю клан с драконом, пожирающим младенцев, – сказал Рёхэй, и Хаято почувствовал, что беседа подходила к концу. – Но Рюдзи-кун – совсем другой дракон. Благодарю за очень приятную беседу, Хаято-кун. Я рад, что самое серьезное дело могу доверить именно тебе. * В пятницу Цукаса попросил Рёхэя опять отпустить его в «Ликорис», и тот удивил его, разрешив отправиться туда только в компании Кисараги. С приближением назначенной даты у Рёхэя становилось все больше дел, и он не мог всюду ездить вместе с Цукасой, даже если и хотел этого, но все-таки его щедрость была неожиданной. – Можешь не спускаться в бордель, если тебе там неприятно, – сказал Рёхэй. – Но из здания лучше не выходи. Теперь все охранники работают на меня, и если кто-то решит до тебя добраться, они примут меры. Кстати, если ты решишь выйти, они тоже примут меры. В самом «Ликорисе» тоже было достаточно интересного – можно было сидеть в ресторане или просто провести немного времени в офисе. Цукаса понимал, что пока он отсутствовал, зданием и компанией со складом управлял Рёхэй, но его это не задевало – он вообще не хотел ничем управлять или лишний раз с кем-то разговаривать. Поэтому, оказавшись на месте, он занял столик в глубине зала и принялся листать газеты, которые купил ему Кисараги. Они сидели совсем рядом, и Кисараги что-то писал в телефоне, когда подошедший официант уронил бумажку прямо в газету, которую Цукаса держал в руках. Свернутый листок упал на его брюки, и Цукаса накрыл его салфеткой, вопросительно глядя на официанта. Тот сделал вид, что ничего не произошло, оставил тарелку с супом и ушел, поклонившись напоследок. «Нарисуй такие же запонки, какие у тебя были, пока ты работал с Сынмином. С первым иероглифом имени Нацумэ. Нарисуй и попроси этого ублюдка, чтобы он заказал тебе их к мероприятию. Верь мне». Цукаса перечитал напечатанный на корейском текст несколько раз и даже оглянулся по сторонам. Очень не хотелось верить, что Соквон был где-то рядом и подвергал себя такой опасности. Сейчас, когда Рёхэй знал его в лицо, Соквону было лучше не высовываться из Кореи и уж тем более не заглядывать в Кабукичо. Беспокоиться не стоило – уже через пару минут Соквон, сидя в своем сеульском офисе, получил сообщение от одного из своих информаторов. «Господин Кэндзаки вновь навестил "Ликорис", и записка была доставлена».