Охоты соколиной веселей

– Я запутался. В этих словах Рёхэя даже не было ничего удивительного, так что Цукаса просто продолжил сидеть, ничего не отвечая. Почти все его силы уходили на борьбу с собой – Рёхэй обнимал его сзади и прижимался лицом к его плечу, отчего возникало желание сбросить с себя его руки и вообще отстраниться. Понимая, что он был не в том положении, чтобы делать подобное и вообще провоцировать этого человека, Цукаса терпел и ждал, когда его отпустят. – Я все-таки просто хочу, чтобы ты умер. Просто хочу, и все. До этого момента я еще старался считать, что ты сам во всем виноват, раз пришел к нам и обманом выведал столько всего интересного. Сейчас я понимаю, что даже если бы ты был абсолютно чист, а я точно так же, как и сейчас, готовился бы к смерти, я бы захотел забрать тебя с собой. Вчера я пытался представить, что могло случиться, если бы Мориномия просто решил истребить нас и устроил бы нападение в день рождения моего отца. В последний момент своей жизни я бы подумал: «Как жаль, что я не забрал его с собой». Я бы подумал так о тебе. – Я понял, – вздохнул Цукаса, все-таки снимая с себя его руки и отсаживаясь, чтобы развернуться. – Как это ни странно, сейчас мы в том состоянии, когда причины не важны. Мне все равно, почему ты собираешься меня убить, самое главное, что ты вообще хочешь это сделать. Даже если я буду знать причину, это не поможет мне что-то изменить. – А для меня это важно – знать, почему я забираю тебя с собой. И почему я до сих пор тебя не трахнул. Цукаса даже засмеялся. Обычно Рёхэй не употреблял грубые слова. Наверное, он считал их ниже своего достоинства – чаще всего его речь была грамотной и даже вежливой. Он аккуратно выражал свои мысли и всегда использовал только самые обычные слова, так что услышать от него прямолинейное «трахнул» было очень необычно. – И почему же? – спросил Цукаса. – Я этого не хочу, но мне действительно интересно, почему ты все еще ничего не сделал. Нужно же знать, что я делаю правильно. Рёхэй улыбнулся. – Жаль тебя уродовать, – сказал он через некоторое время. – Так что если бы я хотел тебя наказать за то, что ты водил нас за нос и крал информацию, я бы уже давно что-то такое сделал. Но мне… противна мысль, что я испорчу твое тело. Да и в целом ты достаточно страдаешь, даже если тебя никто не трогает. Но поцелуи мне нравятся. С поцелуями приходилось мириться. Рёхэй никогда не пытался поцеловать его в губы, но даже того, что он прикасался к его лицу, шее и рукам было достаточно. Если бы он этого не делал, тогда Цукаса бы подумал, что совсем не интересовал его физически, но Рёхэй все-таки позволял себе касания губами и даже языком, и это о многом говорило. Цукаса думал, что для Рёхэя все это было словно вызовом самому себе. Рёхэй достиг того самого состояния, в котором его самолюбие не допускало чего-то грубого. Даже зная дату своей смерти, Рёхэй продолжал стремиться к какому-то идеалу, который сам же для себя определил, и этот идеал исключал жесткое физическое насилие. И то, что он держал свой член при себе, еще не говорило о его высоких принципах – возможно, в своей сдержанности Рёхэй и был по-настоящему извращенным человеком. Впрочем, пока это было на руку Цукасе, и возражать было грешно. Боясь вообще хоть как-то задевать эту тему и подталкивать Рёхэя дальше, Цукаса не задавал вопросов, хотя его многое интересовало. На некоторые вопросы Рёхэй не смог бы ответить – например, если бы Цукаса спросил, сколько тот сможет продержаться на одних прикосновениях и поцелуях, то никакого внятного ответа бы не было. Зато был другой вопрос. Рёхэй собирался умереть, доказав самому себе, что мог удержаться, даже когда человек, с которым он хотел переспать, находился совсем рядом и полностью в его власти? Прожить рядом с тем, кто тебе нравится, целых двадцать дней, но так ни разу с ним и не переспать – это ли не настоящая сила воли и победа над собой. Возможно, Рёхэй хотел достичь какого-то определенного состояния, и поэтому не пытался зайти дальше. Он как будто специально дразнил самого себя, но тормозил в последний момент. В целом это была какая-то очень нездоровая хрень, однако Цукаса не возражал. Опять же, потому что это его защищало. Что бы ни удерживало Рёхэя от последнего шага, это было хорошо. В любом случае. * В среду Соквон получил некоторые документы от Исиды и вернулся в Корею. День рождения Маэда Ёдзиро должен был пройти в комплексе «Акай Сора» за пределами города Эбина. Дата проведения мероприятия – двадцать восьмое апреля. В «Акай Сора» было три маленьких отеля и пять отдельных вилл, которые, видимо, должны были занимать самые главные лица на этом празднике. Скорее всего, Рёхэй, как старший сын, получал свою отдельную виллу. Общий номерной фонд отеля составлял триста двадцать пять комнат, плюс пять вилл, а также два развлекательных здания. Здание «А» было подведено к небольшому онсэну – в нем был зал с бассейном, места для водных развлечений, оздоровительного массажа и отдыха. Во втором здании – Соквон мысленно назвал его «B» – был ресторан, банкетный зал, а также специальный зал для театральных постановок, игр и просмотра кино. Как было видно на плане, в здании «В» находились дополнительные небольшие помещения по типу жилых. Они были чуть меньше обычных номеров, но зато снабжались душевыми кабинами и туалетами. К тому же, между ними были узкие проходы, которые объединялись в потайной коридор, ведший к задней двери здания. Оттуда, вероятно, осуществлялось обслуживание скрытых помещений. Стандартная схема для любителей азартных игр и секса за деньги. Идеально для клана, который на этом и зарабатывает. Между тремя отелями был большой двор с круглыми беседками в центре. Виллы располагались за одним из отелей и были почему-то отгорожены невысоким забором. Здания «А» и «В» находились еще за одним отелем, а за последним был обслуживающий комплекс – парковка, прачечная, склад и камера хранения. Отели были построены из легких материалов, но в целом, если снять с них оконные рамы и декор, могли бы сойти за постройки в европейском стиле. Виллы были построены в характерной для Японии легкой манере, даже имели заостренные концы крыш и свайные основания. По кругу шла высокая кирпичная стена. Горячий источник, соединенный со зданием «А» был совсем маленьким – Соквон даже подумал, что он присутствовал только для формы. Он уже связался с агентством недвижимости и запросил приблизительную оценку этого комплекса. Полученные цифры выглядели удовлетворительно – у него было достаточно денег на выкуп всего комплекса по цене чуть выше базового показателя. Конечно, владелец «Акай Сора» мог бы и задрать цену, но Соквон не собирался ему это позволять. Действовать под руководством Мориномия – слушаться его и участвовать в нападении на Маэда только в той мере, в какой ему позволят… ну уж нет. Соквон не хотел никому подчиняться, тем более, если речь шла о мести. Если остаться в текущем положении, то Мориномия будет делиться только теми данными, какие сочтет нужным показать, но если стать владельцем комплекса, можно получить очень хорошие привилегии. Для начала – выкупив «Акай Сора» Соквон мог избавить Мориномия от решения проблем с полицией. Он знал, что клан имел связи с полицией Токио, но город Эбина находился даже не в столичной префектуре. А значит, полицейских очень сильно разозлят клановые разборки на их территории. В каждом регионе полиция готова мириться с домашними кланами и идти на сделки, но если заглядывают гости, это всегда лишние проблемы и расходы. Конечно, как глава довольно крупного клана, Рюдзи сумел бы договориться, но так он стал бы должником, да и потратил бы лишние деньги, причем очень серьезные. Если же он устроит резню на частной территории, и владелец комплекса никуда не заявит, то и проблем не будет. Позднее чистильщики Мориномия уберут тела и раздадут прах родственникам или кому-то еще, а комплекс придется только отремонтировать. То, что произойдет внутри клана, останется внутри и никуда не выйдет. В такой позиции Соквон мог диктовать условия уже даже не шантажом, как сейчас – он мог стать тем, к кому Мориномия обращался бы сам. И это развязывало руки. К тому же, как владелец, Соквон мог получить настоящий план всего комплекса, а не те чертежи, которые дал ему Исида. Конечно, он не сомневался, что Исида поделился настоящими планами, полученными от самого Маэда Рёхэя, но Соквон понимал, что даже сам Маэда не мог быть уверен в том, что имел достоверные чертежи. На всех планах умело скрывались разные помещения, ходы и уголки, которые могли быть весьма полезны. Такую информацию владельцы не выдают мафии, решившей провести в комплексе всего одну ночь. Такие данные они держат при себе. Однако на пути оставались еще некоторые проблемы, которые Соквон должен был решить как можно скорее. Во-первых, ему еще предстояло переговорить с доктором Сон и рассказать ей правду о смерти Джунхвана, чтобы она поняла, насколько опасно детям возвращаться домой. Во-вторых владельца «Акай Сора» нужно было еще убедить продать комплекс практически накануне мафиозной вечеринки. Никакой человек в здравом уме не передаст права собственности, когда надвигается такое серьезное событие. И не потому, что оно прибыльное – оплату за запланированное мероприятие владелец мог оставить и себе. Потому что это опасно. Если что-то пойдет не так, и Маэда узнает, что владелец сменился как раз перед проведением праздника, то проблем не избежать. Старого владельца вполне могли найти по фрагментам в каком-нибудь общественном парке. Эта проблема была серьезной, но решаемой. Соквон и не думал отступать, и теперь, проверив сумму на своем счету, уже не сомневался, что выкупит комплекс и получит максимальную свободу действий. Это его интересовало сильнее всего. Он думал об этом всегда, пока не спал, а когда ему удавалось заснуть, он страдал от сновидений. Все его сны были связаны с Цукасой, даже если сам он в этих сюжетах не появлялся. Соквон не мог спать ночью как все нормальные люди, ему приходилось выпивать снотворное, но даже оно помогало на пару часов, а потом он опять приходил в себя. Получалось, что за прошедшие дни он поспал всего четыре раза, да и то недолго. Прах ему вручили еще в субботу, а уже наступила среда. Соквон чувствовал себя так, словно сошел с ума – его сознание постоянно норовило съехать в какие-то непонятные образы, реакции замедлились, и мысли двигались ленивой чередой, хотя он и старался как-то ускорить этот процесс. В понедельник ему приснилось, что Цукаса был жив. Этот сон был таким реалистичным, что Соквон еще долго справлялся с ощущениями после пробуждения. Во сне Цукаса пришел в его гостиничный номер, сел на край кровати и спросил, почему Соквон не умылся перед сном. А потом он указал на урну и спросил, что там было. Вместо ответа Соквон предпочел уложить его рядом с собой и влезть рукой между пуговиц рубашки, чтобы приложить ладонь к груди и почувствовать биение сердца. Цукаса не знал, что умер, и Соквон не хотел ему об этом говорить. Чуть позже ему приснилось, что он убил Маэда Рёхэя, но в последний момент тот улыбнулся, показав окровавленные зубы, и сказал, что спрятал Цукасу там, где его никто не сможет достать. И что теперь, из-за того, что Соквон имел неосторожность его убить, Цукаса навсегда останется запертым где-то в непонятном месте и умрет от голода и жажды. Во сне Соквон пришел в настоящий ужас, потому что Маэда Рёхэй действительно умер на его руках – еще бы, с десятком ножевых ранений редко удается выжить даже в сновидении. Ему приснилось, что он даже пытался оживить этого ублюдка, и он проснулся в полном ужасе с почти расколоченной изнутри грудной клеткой. В последний раз ему приснилось, что ничего не было. Что на самом деле они все еще жили своей мирной жизнью и никого не трогали – ходили на работу, ужинали с детьми, а потом помогали им чистить зубы. В этом последнем сне они занимались сексом, наверное, три или четыре раза. Соквону даже показалось, что это было два или три сна, следовавших друг за другом. В этих снах они то были в помещении рядом с кабинетом Цукасы, то в спальне, то в машине. Даже на улице – в том самом тупике, который видел их в самые странные моменты жизни. После этого Соквон проснулся и понял, что во сне он осознавал нереальность происходившего – этот последний сон прошел для него с тягостным чувством. Наверное, поэтому в этом сне было так много секса – потому что он все понимал и пытался удержать Цукасу физически. Хоть как-то его задержать, привязать к себе или даже вобрать его в себя. Наверное, так любить нельзя. Даже не наверное – точно. Просто нельзя. Соквон знал, что должно пройти еще некоторое время после полной утраты, прежде чем боль вступит в полную силу. Лечит ли время? После смерти родителей время оказалось дерьмовым обезболивающим – оно не лечило, не притупляло и даже не сглаживало воспоминания. Соквон жил и позволял себе быть счастливым, потому что был не один – Цукаса, появившийся в его жизни почти сразу после похорон родителей, оставался с ним всегда. Теперь он был один на один со своей болью, и впереди его ожидало нечто похуже – Соквон еще должен был сказать детям правду. Сказать, что он не сможет вернуть ниисана домой, потому что ниисан умер. Потому что он позволил этому случиться – он был слишком медленным и непредусмотрительным. Если бы он подготовился лучше… нет, если бы он изначально не отпустил Цукасу в Японию, тогда ничего бы не случилось. Если бы они все-таки решили уговорить Киоку-сан переехать в Сеул, все было бы куда проще. Но Цукаса всегда твердил, что сменить страну – это был его выбор, и его мама не должна была иметь к этому отношения. Она родилась в Японии, она имела чистейшее японское происхождение, и вряд ли ей было бы комфортно жить в Корее. Другая еда, другие люди… другой ритм жизни. Шестьдесят лет – совсем не тот возраст, когда человек с радостью осваивает что-то новое. Цукаса говорил, что за свой выбор жить с Соквоном должен был ответить сам. Он, наверное, даже умер без тяжелых сожалений – он готовил себя к этому. Но как же быть остальным – тем, кто продолжает жить? Соквон никогда не думал, что Цукаса его обманывал, но иногда ему начинало казаться, что все слова любви, которые он от него слышал, были не до конца осознанными. Однако теперь, когда Цукаса умер за то, что прожил в Корее вместе с ним всего несколько лет – умер не внезапно, а сознательно сделав этот выбор – теперь никаких сомнений уже не оставалось. Цукаса любил его, причем так, как никто и никогда больше любить не будет. Он не заслуживал этой любви и не заслуживал доверия детей – он обманул всех, кто был ему дорог. Соквон в очередной раз облажался, и сейчас все было даже хуже, чем в момент смерти родителей. Тогда он не считал себя виноватым, поскольку в какой-то мере это был их выбор – не принять его решение и продолжить давить на газ, пока машина не рухнет с обрыва. Они были взрослыми людьми и сами многое решали. Но здесь все было иначе, и Соквон должен был взять на себя эту ответственность и вину – принять тот факт, что Цукаса доверился ему, а он все бездарно пропустил сквозь пальцы. Возвращаться домой не хотелось, но он и так провел в Японии несколько дней. Если задержаться и не навестить дом, то Чонвон сразу же отреагирует – он поймет, что происходит нечто подозрительное и почувствует, что Соквон ослаб. У него оставались дети, и сейчас им было не на кого больше рассчитывать. Технически ничего не изменилось – они и так прожили без Цукасы несколько месяцев. Но на самом деле теперь абсолютно все становилось другим. Пусть они засыпали и просыпались без него, они всегда ощущали его присутствие в своей жизни и знали, что он вернется. А теперь им предстояло учиться жить дальше. Им вообще много чего предстояло, и Соквон уже заранее ощущал вину, прибавляя ее ко всему, что и без того давило на спину. В обед он заехал домой, а через пару часов уже был в центре, где работала доктор Сон. Он позвонил ей из аэропорта и сказал, что дело срочное, после чего она выделила время во второй половине дня, отменив одну встречу. Дело Соквона и вправду не терпело отлагательств – ему было необходимо решить вопрос с дееспособностью Даён именно сейчас. Поэтому, ощущая себя практически пьяным от усталости и боли, Соквон все-таки приехал на встречу. Он сменил костюм и рубашку, привел себя в порядок, но ощущение, что он все еще находился в Японии, никуда не уходило. Даже проезжая по сеульским дорогам, Соквон чувствовал себя так, словно находился еще в Токио. Наверное, ему настолько не хотелось сейчас находиться в другой стране, что он просто отказывался принимать этот факт – что он оставил в Японии важные дела и вернулся в Сеул. Доктор Сон сразу же спросила, что случилось, и Соквон ответил: – Случилось самое страшное, и очень давно. Так что сейчас уже нет смысла переживать, но я думаю, вы должны кое-что знать. Однако прежде чем я вам все расскажу, пожалуйста, скажите, вы согласились подтвердить, что Даён-нуна действительно недееспособна? Вы считаете, что она не может заботиться о себе? Посмотрев на него через стекла очков, доктор Сон вздохнула, а потом сняла эти самые очки и сложила руки на столе. – Очень интересный вопрос, и я отвечу, хотя тебя это и не касается. Соквон-а, твоя нуна недееспособна. Она не может о себе заботиться и не в состоянии принимать адекватные решения. Она слишком агрессивная, а также неправильно оценивает свои возможности. К тому же, она постоянно видит во всех врагов, и отказывается идти на полный контакт. Ей потребуется не один год, чтобы восстановиться. – Хён уже просил вас подписать документ, необходимый для подтверждения юридической недееспособности? – спросил Соквон. – Да. Сейчас именно я наблюдаю за Даён-ши, но поскольку я ваша кровная родственница, мое мнение может оказаться и неподходящим. То есть суд может не признать мою подпись достаточно весомой. Однако пока что Чонвон-ши рассчитывает именно на меня. – И вы собираетесь подписать этот документ? – Я еще не знаю. Я не знаю, что мне с этим сделать. Если поступить просто по правде, то я должна подписать. У Даён-ши опасное антисоциальное расстройство – то есть оно не просто мешает жить ей самой, оно способно подтолкнуть ее на отчаянные действия уже сейчас. Она может нанести вред окружающим. О, доктор Сон не зря занимала этот кабинет и получала свои немаленькие деньги. – Вы не должны этого делать, – прямо сказал Соквон. – И сейчас вы поймете, почему. Доктор Сон слегка наклонилась вперед, давая знать, что готова его выслушать. И Соквон все ей рассказал – от самого начала. Он рассказал о том, как впервые увидел Даён в день, когда Чонвон привел ее на знакомство с родителями – тогда на ее руке чуть повыше локтя были четыре темные точки, который оказались отпечатками хватки Чонвона. Он рассказал обо всем, что видел и слышал сам, а также о том, что рассказывала Пёнхи. Еще в Японии Соквон составил примерный план – он хотел, чтобы его рассказ был построен в хронологическом порядке. Было очень важно, чтобы доктор Сон не запуталась. Ему не хотелось воздействовать на нее или манипулировать ею, хотя он это умел. Просто как профессионал, она бы быстро распознала его уловки. Его задачей было простое изложение фактов, которых было много. Соквон даже упомянул об изнасилованиях в ванне, которые Чонвон начал практиковать за год до смерти Джунхвана. Когда он дошел до последнего, она уже все понимала – это было в ее глазах. Доктор Сон поняла, кто убил Джунхвана, еще до того, как Соквон произнес это вслух. Не несчастный случай, не неправильно сконструированные берега искусственного озера и не больная нога, которая некстати подвела его, когда он наклонился к воде. Его намеренно убила собственная мать. Она сделала это в присутствии двух своих маленьких дочерей – они не просто все видели, они сидели в той воде, в которой умер их брат. За пару минут до всего этого они играли с ним – он подошел к ванне и начал брызгать на них, потому что ему нравилось, как они смеялись и морщили свои крошечные носики. Джунхван был счастлив и ни о чем не подозревал, когда его мать подошла со спины и наклонила его в ванну. И когда до Арым дошло, что происходило, Джунхван уже бился в агонии. Арым пыталась отбить его, а Рин сам едва не утонула от страха. Арым даже укусила свою мать за запястье, но не смогла ничего исправить. А потом, когда Джунхван умер, Даён ушла из ванной комнаты, а его тело соскользнуло на пол и лежало на коврике. Девочки сидели в остывшей воде еще час, прежде чем к ним соизволили подойти. Арым умела выбираться из ванны и сама, но она не могла спуститься на пол, где лежал ее мертвый старший брат. Они сидели в одной комнате с телом умершего слишком долго – сидели и боялись даже выглянуть из ванны. Потом Соквон объяснил, почему Чонвон хочет сделать жену недееспособной. Конечно, он не сомневался, что одну из причин доктор Сон знает и сама – Чонвон хотел, чтобы у него появился официальный повод держать Даён взаперти. Однако Даён была против возвращения детей, а ему было просто необходимо присутствие Бина в его доме – чтобы вернуть свой статус и заставить Кансока с ним считаться. Соквон рассказал о своем разговоре с Даён, в котором она сама сказала, что если будет видеть детей постоянно, то рано или поздно убьет их всех. Доктор Сон выслушала все, а затем попросила у него минутку. Соквон хотел выйти из кабинета, но она сама вышла в соседнее помещение, где обычно отдыхала в перерывах между сеансов с пациентами. Она отсутствовала совсем недолго, но за это время Соквон уже несколько раз успел проверить время, мессенджеры и почту. Он ждал новостей от агента по недвижимости, с которым связался в Японии – запрос был отправлен владельцу «Акай Сора», и ответ должен был прийти со дня на день. Соквон торопил события, потому что хотел скорее заполучить все права на комплекс. Когда доктор Сон вернулась, она выглядела немного иначе – ее лицо было бледнее, серьезнее и даже строже. Она прошла к своему месту, уселась за стол, а потом начала: – Знаешь, что я бы сделала с тобой? Я бы просто отхлестала тебя ремнем по яйцам. Прямо пряжкой. Почему ты раньше мне не рассказал? Ты знал, что Арым и Рин страдают от этих воспоминаний, и ничего мне не сказал. – Рин ничего не помнит. – То, что она не помнит, не значит, что у нее нигде не болит! Если тебе выколоть глаза, а потом отрезать ступню, ты все равно почувствуешь это, даже не видя, что конкретно с тобой произошло. Ты знал то, что могло бы мне помочь и многое объяснить. Я могла бы вести себя иначе, подбирать другие слова… могла бы понять, почему они ведут себя так враждебно и не хотят со мной разговаривать, почему так поздно подружились с няней… Мы потеряли так много времени из-за твоей… нет, из-за вашей скрытности. Мидзуки-сан ведь тоже все знал? Как вы могли скрыть это от меня? Да не только от меня, господи, от любого детского психолога? Ты что, не понимаешь, насколько это серьезно? – Я понимаю. Но девочки были слишком закрытыми. Мы и сами не сразу узнали. Доктор Сон вздохнула, а потом достала бутылку с водой и сделала несколько глотков прямо из горлышка. Соквон впервые видел ее такой – она не могла справиться со своими эмоциями и металась от гнева к страху, от страха к возмущению, от возмущения к обиде. – Это было неправильно. Джун-и умер слишком давно, и все это время девочкам приходилось справляться… нет, конечно, они не были одиноки – ты и Мидзуки-сан стали для них родителями, вы подобрали прекрасную няню. Они достаточно оправились, но все-таки без помощи специалиста здесь не обойтись, если вы хотите, чтобы они могли жить не просто нормально, а хорошо. – Сейчас мы должны думать не о помощи специалиста, а о том, чтобы они не вернулись в старый дом, – сказал Соквон, которому совсем не хотелось отступать от главной цели. Это выглядело очень жестоко и непонятно, но Соквон и не думал давать ей время на рассуждения о важности настоящего лечения. Прямо сейчас им следовало позаботиться о более важных вопросах, а восстановлением и проработкой травм можно было заняться и позднее. – И как Даён-ши сможет помешать этому? – спросила доктор Сон, закрыв бутылку и поставив ее на стол. – Даже если я сохраню ее дееспособность… он может обратиться к любому другому специалисту, и уже после пары бесед все нужные подписи будут проставлены. Любой профессионал сразу поймет, что Даён-ши не может сама распоряжаться своей жизнью. – А муж, который сделал ее инвалидом – он может распоряжаться ее жизнью? – спросил Соквон. – И еще хуже то, что он не только ее жизнь себе присваивает, он и детей хочет вернуть. Как вещи, которые принадлежат ему – не потому что любит, а потому что считает их своими. Хён здоровый человек? – Чонвон-ши дееспособный и самостоятельный. Но нет, он не здоров. Просто его отклонения юридически не являются основаниями для потери дееспособности или лишения каких-то прав. А вот у Даён-ши другой случай. Соквон покачал головой. – Если Даён-ши и будет лишена дееспособности, то опека над ней должна быть доверена либо нашим старшим родственникам, либо ее родной матери. Другого не дано. Хён убьет ее, если получит все права. – Это можно сделать только через тотальный позор, рассказав обо всем, что ты сейчас мне выложил. – Мне все равно. В любом случае, если я потеряю поддержку нуны, то пойду на это – я расскажу, что хён совершал преступления в своем доме. Расскажу о смерти Джунхвана, если это будет нужно, и я привлеку всех нянек, когда-либо работавших в их доме. Всех, кто может подозревать о правде. Иногда доказательства бывают не нужны – иногда достаточно возбудить подозрения. – А что ты будешь делать, если Даён-ши сохранит свой статус и будет тебя поддерживать в твоем желании воспитывать детей отдельно от их отца? – спросила доктор Сон. Ее взгляд прояснился, плечи расслабились. Наверное, ход их беседы немного привел ее в чувства. – Я увезу детей в Японию, к матери Мидзуки-сана, – ответил Соквон. – Сейчас я не в том положении, чтобы рисковать ими. Если бы вместе со мной был Мидзуки-сан, я бы поборолся. Я бы рассказал старшим родственникам правду о смерти Джунхвана – мы опять возвращаемся к этой теме, но это просто неизбежно. Я бы вытащил все эти дела на суд старшего поколения, и они бы решили по-своему. – Старшее поколение не может вынудить твоего старшего брата поступить так, как им захочется. Они могут пригрозить ему отлучением от семьи, но это самое большее, на что они способны. Соквон кивнул – он и сам отлично это понимал. – У меня было три варианта. Первый сработал бы, если бы Мидзуки-сан был здесь. Это вариант со старшим поколением. Если бы старики решили, что хён не может воспитывать детей, он бы подчинился. Отлучение от семьи – это очень серьезно. Если он заберет детей и начнет жить один, не надеясь на семью, то быстро окажется в финансовой яме. Хён не умеет жить один, и прекрасно знает это. И потом… зачем ему Бин, если наследовать будет нечего? Бин ему нужен как раз для того, чтобы вернуть статус в семье. Так что этот вариант очень даже рабочий. – Второй? – Это то, что я делаю сейчас. Если нуна подпишет разрешение на проживание детей в Японии – постоянное проживание с обучением и всеми прочими делами – то я увезу их на Хоккайдо и доверю женщине, которой верю больше, чем самому себе. Эта женщина воспитала Мидзуки-сана и его сестру – и вы даже представить не можете, что это за люди. Однако если в определенный момент Даён-нуна потеряет свои юридические полномочия, ее решения могут обнулиться, и тогда детей просто отправят из Японии в Корею. Хёну даже не придется ездить за ними – власти Японии сделают все за него. – Третий? – Я вытащу всю грязь семьи хёна на всеобщее обозрение и разрушу его репутацию. Он не получит детей, даже если суд не пожелает вмешаться за недостаточностью доказательств. Старшее поколение просто не позволит ему получить детей. Их отправят в семью, которую выберут в родственном кругу. Доктор Сон очень тяжело вздохнула и спросила: – И чем первый вариант отличается от третьего? О, это был главный вопрос. – Первый сработал бы, если бы Мидзуки-сан был со мной. Тогда я остался бы здесь, и мог бы гарантировать старшему поколению, что позабочусь о детях. Но сейчас Мидзуки-сана нет, и я наверняка присоединюсь к нему в ближайшее время. Это не точно. Поэтому третий вариант – это то, что произойдет уже без моего присутствия. Я запущу процесс и разрушу жизнь хёна, но уже не узнаю, в какую конкретно семью отправятся дети. Зато я буду точно знать, что к своим родным родителям они не попадут. – Что случилось с Мидзуки-саном? – спросила доктор Сон, подходя к самому важному моменту. – Его больше нет, – сказал Соквон, не веря самому себе. Он в первый раз сказал это вслух, и теперь почувствовал, что боль, которая совсем немного притупилась на время их разговора, вспыхнула с новой силой. – О, боже… Соквон-а, я очень сочувствую… – По правде говоря, мне не нужно, чтобы вы мне сочувствовали именно в этом вопросе, – сказал Соквон. – Это звучит грубо, и я прошу прощения. Но мне нужно, чтобы вы мне помогли. По крайней мере, сейчас. – Я сделаю то, что в моих силах, но не гарантирую, что Чонвон-ши не найдет другого специалиста и не добьется желаемого результата от него. – Все в порядке, сейчас мне нужна отсрочка. Если вы дадите мне ее, то я смогу уладить некоторые вопросы, и постараюсь договориться с хёном по-хорошему. Просто я боюсь, что Даён-нуна сменит свой юридический статус на днях, и я не успею сделать то, что должен. Доктор Сон выпрямилась в кресле и посмотрела на него. Ее взгляд был внимательным и долгим, и Соквон понял, что она старалась прочесть его намерения – не те, что касались детей, а те, что были связаны с его жизнью. – Соквон-а, ты должен жить, – сказала она, наконец. – Мидзуки-сан подарил тебе многое, но твоя жизнь должна продолжаться. Я знаю, что в тебе есть эта сила – продолжить. – Сила, может быть, и есть, – согласился Соквон. – Но желания нет. Однако я не собираюсь прыгать с моста или бросаться под машину. Я затеял дело, которое может убить меня, а может и нет. И если я вернусь живым, то конечно, продолжу бороться за детей безопасными методами. А если нет – тогда пусть хён простится со своей прежней комфортной жизнью. Сейчас мне нужен человек, который прикроет спину, пока я нахожусь в подвешенном состоянии. Доживу до мая – тогда и посмотрим, что делать дальше. – Ты все решил? Я не собираюсь тебя спасать, но прошу тебя еще раз хорошо все обдумать. Если придешь к выводу, что точно не будешь ни о чем жалеть, то делай то, что правильно с твоей точки зрения. – Я все решил, – ответил Соквон. – И я никогда так много не думал, как в эти дни. – А ты попробуй поспать, а потом подумать, – посоветовала она. – Это единственное, на чем я настаиваю. Спать Соквон не хотел. Он даже сам не знал, чего боялся больше – того, что сон причинит ему боль или того, что ему будет слишком тяжело возвращаться к реальности. * К вечеру среды Цукаса извелся так, что решил попросить Рёхэя отпустить его хотя бы в «Ликорис». Он все еще был формальным владельцем здания, и мог навестить хотя бы его. Вообще Цукаса старался не просить Рёхэя даже о мелочах, боясь хоть как-то его шевелить. Он провел почти десять дней в неподвижности, ничего не делая и только принимая все, что с ним происходило. Понимая, что любая просьба могла дать Рёхэю основания требовать чего-то большего, чем просто совместного проживания в квартире, Цукаса старался не подавать особых признаков жизни – он просто ел, спал и читал. Однако после десятого дня такой жизни Цукаса подумал, что еще немного, и он совсем сойдет с ума. Можно было бы, конечно, и свихнуться – все равно умирать, так какая разница, в каком состоянии отойти в мир иной. Но Цукаса все-таки предпочитал оставаться в своем уме, чтобы знать, что с ним происходило. На душе было тяжело, и каждый день, проведенный в квартире, казался просто бесконечным. В дневное время с ним был Кисараги, который явно не понимал, что происходило, но боялся интересоваться. С ним Цукаса разговаривал редко, поскольку опасался выболтать что-нибудь, да и в целом не хотелось завязывать здесь с кем-то дружеские отношения, учитывая, что все они были приговорены, просто он знал об этом, а остальные, включая Кисараги, пребывали в блаженном неведении. Жизнь значительно усложнялась мыслями о детях и Соквоне. Цукаса каждый раз убеждал себя в том, что отдал им все, что было в его силах, и теперь оставалось просто расплатиться по счетам. Он принимал все последствия собственных решений, но все, что в нем было, противилось этому решению. Возможно, отчасти с этим также и была связана его неподвижность – он боялся интересоваться окружающими предметами, чтобы не возникло желание использовать что-нибудь в своих целях для побега или еще чего-то в этом роде. Бездействие давалось непросто – нужно было бороться с собой постоянно, и Цукаса очень уставал. К тому же, жизнь взаперти, когда его компанией чаще всего становился Рёхэй, тоже была не очень приятной. Поэтому вечером в среду сразу после ужина Цукаса спросил, можно ли ему было отправиться в «Ликорис» и навестить Шу. Рёхэй почти сразу согласился отвезти его туда и даже сказал, что ждал этой просьбы уже давно. – В «Ликорисе» по возможности не выходи из борделя, – сказал Рёхэй уже в машине. – Я не могу следить там за тобой постоянно, мне придется отлучиться до конца вечера, а примерно в полночь я заберу тебя оттуда. Можешь посидеть в комнате Дзиро или остаться на все это время у Шу. Цукаса был так взволнован возможностью выехать хоть куда-то, что даже не стал возражать. К тому же, идти ему было все равно некуда и незачем – он оставался рядом с Рёхэем не потому, что его охраняли, а потому что понимал, что сбегать просто нельзя. Охрану можно было бы попытаться и обойти, но вот освободить мать и Наоко из-под присмотра Рёхэя было нельзя. Рёхэй зашел в бордель вместе с ним, и Дзиро даже удивился, увидев их вместе. Все это время Цукаса если и думал о Дзиро, то как-то вскользь, но теперь он вдруг понял, что Рёхэй действительно ничего никому не рассказал – даже родному брату. Дзиро ничего не знал о том, что Цукаса полторы недели находился в полном распоряжении его брата, и для него стало большой неожиданностью, что они приехали вдвоем. Никаких вопросов он задавать не стал и сразу же отвел их в свою комнату, где они немного посидели втроем. Из-за присутствия Рёхэя Дзиро даже не мог возмутиться такому неожиданному визиту, хотя и бросил прозрачный намек, сказав, что Цукаса уж очень давно не заходил, и поэтому Шу этим вечером была недоступна – ее увезли к другому клиенту на всю ночь. Впрочем, когда Рёхэй сказал, что Цукаса мог бы выбрать любую другую девушку, Дзиро со скрипом согласился – он не был непроходимым тупицей и сразу понял, что они заявились вдвоем не просто так. Отказывать Цукасе теперь было нельзя, поскольку за ним стоял Рёхэй, спорить с которым Дзиро не хотел и не мог. Оказалось, что у братьев были какие-то совместные дела, и они должны были уехать в одной машине. Дела были, очевидно, как-то связаны с приближающимся мероприятием или другими семейными церемониями, поэтому они уехали одни, взяв с собой только водителя Дзиро и оставив в борделе Эбихару. Напоследок Дзиро сказал Цукасе, что тот мог свободно заходить в любые комнаты и выбирать девушек или парней на свой вкус, но делать это нужно было в сопровождении Эбихары – для порядка и во избежание паники. Цукасу такой вариант вполне устроил, и он поблагодарил его за щедрость и доверие, а потом вздохнул с облегчением, когда его оставили в одиночестве. Дзиро был настолько сбит с толку, что даже не спросил, где Сынмин-Цукишима, и почему Цукаса вообще приехал один. Зато этот вопрос задал Эбихара, вошедший почти сразу после того, как братья Маэда покинули подвал. Цукаса все еще сидел в кресле, когда Эбихара открыл дверь и поклонился. – Вы сегодня без Цукишимы? – спросил он. – Это странно. – Я теперь всегда буду без него, – ответил Цукаса. – Лао еще жив? Эбихара улыбнулся: – Да. Хотите навестить его? Он здесь, ему выделили отдельную комнату. Цукаса даже немного растерялся. Он думал провести все свободное время в этой комнате и никуда не выходить, но теперь возможность увидеться с Лао показалась ему очень привлекательной. По крайней мере, можно было хоть как-то отвлечься. В конце концов, он за этим сюда и приехал – чтобы не сидеть в квартире и не сходить с ума. Они вышли из комнаты, и пошли по коридору, остановившись у одной из дверей. Эбихара постучался, а потом толкнул дверь, пропуская Цукасу вперед. В комнате горел верхний свет, и вообще было довольно-таки неплохо – помимо кровати был еще и стол, за которым сидел Лао. Его рука оставалась в гипсе, да и глаз был закрыт повязкой, так что он выглядел как человек из прошлого – как какой-нибудь повстанец или член партизанского движения. Он сразу узнал Цукасу и поднялся, чтобы вежливо поклониться. Эбихара прошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Здравствуйте, – выпрямляясь, улыбнулся Лао. – Я очень рад вас видеть. – И я тебя, – ответил Цукаса. Лао сразу же предложил ему сесть на кровать и одной рукой переставил стул так, чтобы было удобнее смотреть друг на друга. Эбихара сел рядом с Цукасой, и от этого стало немного легче. Даже уютнее. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Цукаса, рассматривая его бледное, но все равно очень красивое лицо. Лишившись глаза и получив несколько шрамов, которые, вероятно, могли бы сгладиться только через несколько лет, Лао все равно был очень привлекательным. Он больше не работал, поскольку Дзиро не отпускал его к клиентам, и поэтому все время находился в своей комнате. Его никто не трогал с момента, как он встал с постели. За это время Лао поправился и даже немного посвежел. – Очень хорошо, – сказал Лао, все еще улыбаясь. – Я слышал, что вы сделали с тем человеком, который поступил так со мной. Спасибо. – Не за что. Убивать в целом плохо, но это был другой случай. – Я расскажу Шу, что вы приходили, – добавил Лао. – Она переживала. Подумала, что в последний раз чем-то вас обидела, и поэтому вы не приходите. – Что такого она могла сделать, чтобы я настолько обиделся? – засмеялся Цукаса. – Все в порядке. Если ты передашь ей, что все хорошо, я буду тебе благодарен. Лао качнул головой и опустил глаза. – Когда-нибудь для нас все закончится, – сказал он. – И тогда я вспомню о вас, как о человеке, которому было не все равно. Это все, что я смогу – вспомнить и сказать несколько добрых слов напоследок. У меня совсем ничего нет, я даже сам себе не принадлежу. Цукаса поднялся с кровати, подошел к нему и обнял, прижав его голову к своему животу. Иногда он делал так с Соквоном, когда тот сильно уставал или просто был подавлен. В этих объятиях было больше дружеского или даже родственного, чем всего остального. – Ты принадлежишь себе, – сказал Цукаса, проводя ладонью по его волосам. – Никто не может отнять тебя у тебя самого. Это невозможно. И ты можешь сделать гораздо больше – постараться выжить и стать счастливым. Кто-то должен был сказать ему эти слова. Вероятно, Лао никогда их не слышал, и Цукаса об этом не задумывался, но некоторые разговоры с Рёхэем натолкнули его на мысль о том, что каждый человек должен знать, что цель его жизни – это счастье. Не только свое личное, в ущерб другим, но вообще – делать что-то хорошее. Как дарить счастье, так и принимать его. В идеале все должно быть именно так. Но поскольку нет ничего идеального, можно попытаться хотя бы немного приблизиться к этому состоянию. Может быть, с Лао никогда об этом не говорили, но он знал это подсознательно – что он должен был любить себя и помогать другим. Он жил именно так, и Цукаса очень хорошо это понимал. Но все-таки было не лишним сказать об этом вслух, чтобы Лао понял, что все делал правильно даже в своих очень стесненных обстоятельствах. После этого они попрощались, и Цукаса решил вернуться в комнату, но уже в коридоре Эбихара спросил, не хотел ли он подняться наверх, в свой офис. Если даже Дзиро не знал, в каком положении сейчас был Цукаса, то Эбихаре подавно об этом ничего не было известно. Поэтому Цукаса не мог намекнуть ему, что Рёхэй запретил выходить из борделя, и теперь оставалось только отказаться от заманчивого предложения, никак это не объясняя. Эбихара выслушал его ответ, а потом остановился и повернулся к нему. – Кисараги рассказал мне, что вы были три дня без воды. Рёхэй-сан держит вас в заложниках или это шантаж? Цукаса оглянулся, беспокоясь, не мог ли кто-то услышать его слова, а потом ответил: – Да какая разница? Я сейчас нахожусь здесь, и это все, что тебе нужно знать. – Возможно, разницы и нет, – кивнул Эбихара. – Но я просто подумал, что вам нужно кое-что увидеть. Он полез в карман за телефоном, а потом показал ему снимок. Цукаса сразу узнал, кто был на фото – это был Соквон, сидевший за столиком рядом с витриной. Он был снят в соседнем кафе, и Цукаса сразу почувствовал страх и легкое разочарование. Соквон прилетел в Японию, и это было опасно. – Когда было сделано это фото? – спросил он, сжимая телефон Эбихары. – Так вы знаете этого человека? Я так и думал, – кивнул Эбихара. – Давайте поднимемся в ваш офис. Рёхэй-сан, может быть, и разозлится, но что вам терять? Меня он не накажет, а вы уже и так в положении хуже некуда. «Если бы тебя могли трахнуть в любую минуту, ты бы так не считал. Мое положение все-таки еще может ухудшиться», – подумал Цукаса, не двигаясь с места. Впрочем, если бы они на полчаса поднялись на верхний этаж, Рёхэй мог бы ни о чем и не узнать. Да и в целом Цукаса не ушел бы из борделя один – он все еще оставался под присмотром Эбихары, и это тоже было хорошо. Цукаса немного посомневался, а потом решил, что бояться всего на свете точно не стоило. По крайней мере, если Рёхэй узнает и придет в ярость, можно будет попытаться сообразить на месте, что делать дальше и как объяснить свое желание отправиться наверх. Да и вообще, нужны ли объяснения? Как будто Рёхэю станет легче, если Цукаса решит заняться сексом с кем-нибудь из китайцев. Хотя в таком случае он точно не покинет бордель, вряд ли Рёхэя обрадуют такие новости. Лучше уж подняться наверх и никого не трогать. Сбегать-то он все равно не собирался. В результате уже через несколько минут они оказались в офисе, в котором было пусто и тихо. Цукаса почти сразу подошел к окну, и одного взгляда вниз на город хватило, чтобы развеять остатки сомнений – они правильно сделали, поднявшись сюда. Вид ночного города был завораживающим и приземляющим – впервые за последние дни Цукаса вспомнил, что жил на одной земле с множеством других людей, а не наедине со своими проблемами и обязательствами. – Так что это за человек? – прерывая его, спросил Эбихара. – Я его видел уже однажды. Он тогда кастрировал одного паренька из Кореи. Этот человек вообще кореец, насколько я знаю. Вроде как важный партнер нашего клана. Цукаса вздохнул. Оказавшись на высоте и посмотрев на ночные огни, он почувствовал себя значительно лучше, и поэтому решил ответить честно. – Не вашего клана, – сказал он, отворачиваясь от окна и усаживаясь за свой стол. – А клана Мориномия. Ветвь Маэда почти не имеет к нему отношения. Эбихара опустил глаза, раздумывая и сомневаясь. Он даже поджал губы, а потом вздохнул и кивнул, опять поднимая глаза. – Откуда вам все это известно? Про клан Мориномия? – Я… Цукаса сделал глубокий вдох, чтобы не рассмеяться. Стало действительно смешно – будто он собирался, как в каком-нибудь плохом голливудском фильме напустить на себя серьезный вид и сказать «Это сверхсекретная информация, и у меня будут проблемы, если ты кому-то проговоришься, но я не могу иначе. Я тайный агент, и моя миссия….» – Вам смешно? – удивился Эбихара. – Это очень серьезная вещь – информация о клане. – Да куда уж серьезнее, если я из-за этого просидел три дня без воды. Кисараги рассказал тебе практически все, просто ты ничего не понял, – сказал Цукаса. – Наверное, так получилось, потому что он и сам не знает, сколько всего выложил. Предупреди его, чтобы он ни с кем больше на эту тему не откровенничал. – Хорошо, – сразу же согласился Эбихара. – Я знаю, что семья Маэда отделяется от клана Мориномия. Я пришел от этого клана, чтобы узнать, сколько конкретно человек участвует в отделении. – Это невозможно. Мы проверяем каждого, и на вас ничего не нашли. Вы вообще никак не связаны с кланом Мориномия! – отрицая очевидное, возразил Эбихара. – Я связан с этим человеком на фото, а этот человек с кланом Мориномия. Но этот человек из Кореи, и я тоже находился в Сеуле. Это слишком сложная связь, чтобы ее отследить, верно? Мориномия не зря выбрал именно меня – потому что он знал, что вам будет сложно докопаться до правды и хоть как-то связать меня с основным кланом. Эбихара уставился вперед, даже не моргая и дыша, наверное, через раз. – То есть все это время вы пудрили мне мозги? – Да, – ответил Цукаса. – Но если это тебя утешит, я умру вместе с тобой. Хотя у тебя есть выбор. Дальше Эбихара не задавал вопросов, позволив Цукасе выложить все. И, рассказывая ему обо всем, что происходило и происходит в Японии, Цукаса чувствовал большое облегчение. Он уже очень давно хотел предупредить Эбихару, потому что видел, что этот ребенок не должен был умирать вместе со всеми и отвечать за грехи, которых не совершал. – Если все это так, то мне нет смысла стараться выжить, – сказал Эбихара, когда Цукаса закончил свой рассказ. – Даже если я не приеду на день рождения господина Маэда, Мориномия все равно найдет меня в другое время и в другом месте. Уж лучше умереть, как положено, а не как крыса, сбежавшая с корабля. – Вот и я тоже собираюсь умереть, как положено, – ответил Цукаса. – Но это непросто. – Да и вообще, если я и умру, то не из-за вас. Я настолько близок к семье Маэда, что от вашего шпионажа конкретно моя судьба точно не зависела – уверен, Мориномия и Исида и без вас знали, что я участвую в отделении. И они в целом знают, что у меня нет выбора, потому что я буквально всем обязан этой семье, – задумчиво произнес Эбихара. – Все это началось еще задолго до вас, так что нет смысла злиться. Если мы и умрем, то каждый за свои решения. * Боясь встречаться с детьми, Соквон задержался в офисе и не спешил возвращаться домой. Он вообще хотел дать себе еще немного времени и вернуться поздней ночью, когда они уже спали. Говорить с ними о Цукасе было бы слишком сложно, и Соквон понимал, что это неизбежно, но именно сейчас ему хотелось взять передышку. До этого момента он успел разругаться с Фредди, которого просто взбесила продажа гостиницы и торгового центра. Фредди вообще собрался вернуться в США, поскольку считал, что теперь в Корее для него просто не было работы. Чем он вообще мог здесь заниматься, если Соквон практически угробил свой бизнес? Когда Соквон сообщил ему, что собрался купить «Акай Сора» в Эбине, Фредди просто вышел из кабинета. Конечно, он вернулся через полчаса – остыв и успев скурить пять сигарет. Впрочем, даже так они все равно опять кричали друг на друга, и, в конце концов, Соквон пригрозил приколотить Фредди, если тот не успокоится. – Ты рушишь свою жизнь, и даже не хочешь объяснить, почему, – с обидой сказал Фредди. – Знаешь, когда я проходил собеседование на эту вакансию, я был уверен, что с тобой мне будет работаться хорошо. Что ты далеко пойдешь. Но потом ты стал вести себя как идиот, и я уже почти уверен, что тогда совершил ошибку. Соквон так и не нашел в себе сил сказать, что Цукаса умер, и он собрался отомстить за него, пусть даже ценой почти всего, чем владел. Он уже сказал вслух о смерти Цукасы доктору Сон, и второй раз за день был бы для него слишком тяжелым. Молчанием нельзя было воскресить Цукасу, но говоря о его смерти вслух, Соквон чувствовал себя так, словно вновь убивал его своими словами. В его портфеле лежали результаты экспертизы – анализ крови на одежде показал, что она принадлежала Цукасе. Этого было достаточно. Прах был слишком мелким, но его объема было достаточно – в лаборатории сказали, что вес праха в урне соответствовал среднему весу останков кремированного взрослого мужчины. То есть кости там были – их просто смолотили, чтобы было легче развеять прах. Их не вынули, их измельчили. Всего этого было достаточно, чтобы впасть в крайнее отчаяние. И все-таки Соквон не хотел лишний раз признаваться, что Цукасы не было. Он не хотел признавать это вслух, делая эту потерю все более и более реальной. Так что Фредди остался без объяснений и покинул кабинет, ничего не зная и полагая, что Соквон действительно сошел с ума. Соквону было все равно, что там думал Фредди. Его больше не интересовало чье-то мнение, поскольку он понимал, что все его дальнейшие действия точно не встретят одобрения окружающих. Он с некоторым разочарованием понял, что даже то, что дети могли счесть его предателем, теперь казалось не таким уж и важным. Ему хотелось позаботиться об их относительно нормальной жизни, но запомниться им хорошим человеком – нет. Если бы они поняли, что он желал им добра и сделал все, что действительно мог, это было бы прекрасно. Если же они запомнили бы его как человека, который предал их, оставив в одиночестве, он мог с этим смириться. В десять часов вечера ему позвонил один из парней, все еще следивших за «Ликорисом». Соквон был еще в офисе, когда ответил на звонок. – До меня дошла информация, что господин Кэндзаки находится в борделе, – сказал парень. Соквон поблагодарил его за звонок, а потом отключился и положил телефон на стол. Он сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, а потом разблокировал телефон, чтобы проверить последний входящий вызов. Номер был все тем же. Нужно было подождать еще немного, чтобы либо проснуться, либо убедиться в том, что его не обманули. * Чтобы было легче говорить и не смотреть при этом друг на друга, Эбихара и Цукаса передвинули стулья к окну. Эбихара развернул свой стул спинкой вперед, оседлал его и положил подбородок на сложенные на спинке руки. Цукаса сел как обычно, закинув ногу на ногу и слегка развернувшись, чтобы было удобнее сидеть, сложив локти на подоконник. Ночной город с высоты офисного этажа выглядел очень красиво, и можно было смотреть на него бесконечно. – Я с Кисараги не очень тесно общаюсь, но если уж сравнивать, то с ним я говорю все равно больше, чем с кем бы то ни было еще, – через некоторое время сказал Эбихара. – В пятницу он пожаловался мне, что Рёхэй-сан дает ему странную работу и еще обращается плохо с уважаемым человеком и чуть не деловым партнером. Я, конечно, заинтересовался, и он вдруг выложил, что Рёхэй-сан продержал в закрытой квартире без воды и еды Кэндзаки-сана, а потом забрал его, когда тот уже начал умирать. Еще он рассказал, что, несмотря на ваше тяжелое состояние, Рёхэй-сан заставил медсестру забрать у вас почти две дачи крови, пока вы были без сознания. Кисараги вообще боялся, что вы не проснетесь. Кажется, этот парень совсем не готов убивать – он так испугался, когда понял, что мог быть причастен к убийству, что мне даже стало его жаль. Я в целом даже не успел ничего придумать, когда в субботу вечером сюда, вот прямо к «Ликорису» заявился этот кореец – подошел к двери в бордель и спросил меня. Ребята меня звать не стали, но рассказали об этом. Я подождал немного, а потом вышел и увидел, что этот кореец никуда не ушел, а сидел и ждал в кафе. И его вид был, если честно, просто жутким. Цукаса и так знал, как Соквон выглядел – Эбихара показал ему фото, которое, видимо, сделал украдкой. Либо он попросил кого-то из парней сфотографировать Соквона, пока тот сидел в кафе. Соквон повел себя как настоящий самоубийца – заявился к дверям в полном одиночестве. Кто так поступает? Его могли просто расстрелять или задушить в переулке, а потом по-тихому избавиться от тела. Чем больше Цукаса думал об этом, тем больше злился. Разумеется, он знал, что Соквон вряд ли так легко смирится с его решением, но он никак не предполагал, что тот поведет себя настолько неосмотрительно. Эбихара между тем продолжил: – Вот я и решил, что вы и господин кореец как-то связаны между собой. С чего бы ему приезжать в Японию как раз в то время, когда вас держат в заложниках? Если это и совпадение, то какое-то нелепое. Он даже ломился в бордель, черт возьми. Настолько тупой поступок, что я даже сомневаюсь, действительно ли господин кореец такой серьезный человек, каким я его видел в Ямагате пару лет назад. – Господину корейцу очень повезло, что его не убили в ту ночь, – медленно и тихо сказал Цукаса. – Ему стоит прекратить попытки как-то пробиться через клан. Все уже решено. – Может, вам стоит сказать ему об этом? Будет жаль, если посторонний человек умрет в этой мясорубке. Вы-то понятное дело – вы шпионили на Рюдзи-сана, так что вас теперь не отпустят, а этот господин еще может уцелеть. – Не просто может выжить. Он обязан, – сказал Цукаса. – Он просто обязан выжить. – Да и вообще, зачем бросаться в пекло и дразнить смерть, когда уже нет смысла барахтаться? – вздохнул Эбихара. – Это что – такая любовь? – Ну, о любви я с тобой рассуждать не буду, – улыбнулся Цукаса, посмотрев на него, а потом вернувшись к городу за окном. – У него был довольно странный вид, – добавил Эбихара. – Мне кажется, вам лучше поговорить с ним. Цукаса не хотел говорить с Соквоном. Точнее, он хотел бы поговорить с ним при других обстоятельствах – и возможно, не только поговорить. Сейчас же этот разговор мог только разбередить все раны и внушить Соквону какие-то напрасные надежды, а это было бы очень плохо. – А с субботы ты его больше не видел? Эбихара покачал головой: – Нет. Но это не значит, что он не вернется. Вы хороший человек, и вы даже обняли Лао сегодня вечером, хотя могли бы вообще ничего не делать. Мне будет неприятно, если придется рассказать вам о том, что ребята застрелили или порезали господина корейца в тупике между «Ликорисом» и соседним зданием. Я уже понял, что вы настроились умереть, но смерть дорогого вам человека – это другое дело. А он выглядит как самоубийца и поступает, в общем-то, так же. Это было разумно. Цукаса задумался о том, что это мог быть последний шанс поговорить с Соквоном – услышать его голос. Попрощаться. Сказать что-то доброе напоследок, чтобы расставание не было таким, каким оно выглядело сейчас – молчаливым и обрывистым. Цукаса прилетел шестого апреля в субботу. Ровно через неделю Соквон появился у «Ликориса» и напрямую заговорил с ребятами у борделя. Что еще он может придумать через неделю? – Если ты можешь помочь мне связаться с ним, то я… Эбихара вытащил из кармана телефон и протянул его Цукасе, прежде чем тот договорил. – Спасибо, – сказал Цукаса, взяв телефон и почувствовав, как сильнее забилось сердце. Было бы лучше, если бы у него нашлось хоть немного времени подготовиться к этому разговору – решить, что лучше сказать. Сейчас времени было очень мало – Рёхэй и Дзиро могли вернуться в любой момент, и тогда у Цукасы было бы всего несколько минут, чтобы закончить разговор. И все-таки это был последний шанс поговорить с Соквоном. Думая о будущем, Цукаса точно знал, что пожалеет, если упустит эту возможность. Он набрал номер дрожащими и холодными пальцами, а затем, на секунду зависнув над кнопкой вызова, все-таки коснулся ее. В ушах поднялся такой шум, что он стал сомневаться, что услышит гудки, если они пойдут. Держать трубку у уха было страшно, и каждая доля секунды сопровождалась мыслью «еще не поздно передумать», но Цукаса заставлял себя ждать. – Да? – ответил на том конце Соквон. Звук его голоса оборвал все остальные шумы – внешние и внутренние. Словно Цукаса попал в невесомость и абсолютную пустоту, где не было никого, кроме Соквона, говорившего с другой стороны. – Соквон-а? – каким-то ломким голосом начал Цукаса. – Соквон-а, это я. Это Цукаса. – Что? – уже громче отозвался Соквон. – Это я, – повторил Цукаса. – Прости меня. – Этого не может быть, – сказал Соквон. – Ты умер. Твоя окровавленная одежда лежит в моей сумке, урна с твоим прахом находится в нашей спальне. Но даже если и так… пожалуйста, поговори со мной. Цукаса поднялся со стула и отошел к столу, где работал монитор, на который транслировались сигналы внутренних камер наблюдения. Нужно было пошевелиться и разогнать кровь по телу. – О чем это ты? – боясь, что голос подведет его, тихо спросил Цукаса. – Я еще не умер. Я только готовлюсь к этому. И я позвонил, чтобы сказать тебе, что это мое решение. Я люблю тебя, и именно поэтому поступаю так. – Я еще не сказал детям, – продолжил Соквон. – Джонхва что-то подозревает – она уже звонила из дома и спросила, приду ли я к ним… я ответил, чтобы они ложились спать и меня не ждали. Не представляю, как мне сказать им. Не хочу думать об этом. Соквон был сломан. Его голос и речь, его интонации, даже дыхание – все было разбитым. Цукаса почувствовал страх за его рассудок, потому что показалось, что еще немного, и Соквон просто сойдет с ума. – Я люблю тебя, – сказал Цукаса, не зная, были ли более правильные слова. – Я так сильно люблю тебя, но я не могу остаться с тобой. Я не могу позволить себе быть с тобой. Мы провели вместе несколько очень счастливых лет, и это все, что я смог тебе отдать. Если бы я мог, отдал бы больше – всю мою жизнь. Потому что я люблю тебя, слышишь? Люблю любым. Но сейчас ты должен быть сильным. Соквон-а, ты не можешь сдаться, ты должен подняться ради тех, кто от тебя зависит. Соквон, нашу старшую зовут не Джонхва, а Арым. Мы вместе решили, что так будем ее называть, и ты знаешь причину. Пожалуйста… – Ты заметил, – засмеялся Соквон. – Заметил, что я ее так назвал? – Конечно. – А что еще ты заметил? – Что ты считаешь меня мертвым. Возможно, так даже лучше, потому что я почти мертв. Я почти мертв, поэтому лучше, если ты начнешь свыкаться с этой мыслью как можно раньше. Но я прошу тебя, не стремись умереть. Я знаю, что ты приходил к «Ликорису» и искал Эбихару. Этого больше быть не должно. Я не хочу больше слышать, что ты делаешь что-то опасное для себя, понимаешь? – О, нет-нет, подожди. Если ты умер, то твое мнение сейчас не учитывается. – Я еще не умер, черт бы тебя побрал! – крикнул Цукаса. – Что это за хуйня с моей смертью?! Кто тебе это сказал? Я сейчас по-настоящему тебе говорю – даже не думай помирать, понятно?! – И что ты мне сделаешь? Это уже больше походило на нормальный разговор. Все-таки они не могли беспрерывно быть нежными друг с другом, и идеальная мелодрама не получалась даже в такой странный и тяжелый для них обоих момент. – В том и дело, что я ничего не могу тебе сделать, – ответил Цукаса. – Но я хочу умереть, продолжая уважать тебя, а не думая, что ты угробил все дела и предал детей, только потому, что мы больше не вместе. Не смей бросать их, Соквон – они еще нуждаются в тебе. – А ты смеешь бросить нас, да? – перебил его с той стороны Соквон. – Ты уже бросил нас, когда улетел в Японию, никого не предупредив! – Мне не оставили выбора. – Тогда ты знаешь, насколько это уебское поведение, когда кому-то не оставляют выбора. И ты должен дать мне выбор, Цукаса. Ты должен позволить мне отомстить. Ты даже из моих снов умудряешься мной командовать, подумать только! Только на этот раз я все равно поступлю по-своему. Цукаса провел ладонью по лицу, стараясь не закричать. – Соквон-а, возвращайся домой. Отправляйся спать, а когда проснешься, перезвони на этот номер и спроси у того, кто возьмет трубку, жив ли я. Ты не сошел с ума, Соквон, и ты не спишь. Я правда с тобой сейчас разговариваю. Я знаю, с тобой это случается – когда ты просил меня уколоть палец, а потом звонил Пёнхи, чтобы она тебе описала этот процесс, я уже понял, что ты не всегда в себе уверен. Я ничем не могу тебе доказать, что я жив. Поэтому просто попробуй поспать, а как только проснешься, позвони. Эбихара скажет тебе, что я звонил по-настоящему. – Эбихара? – удивился Соквон. – Эбихара сейчас с тобой рядом? – Да. Я звоню с его телефона. Так что перезванивай осторожно – не говори слишком громко и следи за акцентом, чтобы никто из окружающих не заподозрил, что он говорит с корейцем. И самое главное, не называй никого по именам. Эбихара очень рискует, и я не хочу, чтобы мы создали ему дополнительные проблемы. – А можно мне с ним поговорить сейчас? Я даже перезвоню… – Валяй, – вздохнул Цукаса, прежде чем нажать отбой. Он вернул телефон Эбихаре, но не успел предупредить – Соквон перезвонил, как только телефон оказался в руках хозяина. Эбихара ответил сразу же и уже через несколько секунд передал телефон обратно Цукасе. Соквон на той стороне смеялся и плакал одновременно. – Эй, – тихо и очень осторожно позвал его Цукаса. – Эй, Соквон-а, ты что там делаешь? Соквон продолжил смеяться и плакать, и теперь он даже не мог нормально ответить. Оставалось только ждать. – Я поверил тебе, – через некоторое время сказал Соквон. В этот момент на мониторе показался Рёхэй – он выходил из лифта и шел по коридору верхнего этажа. Время стремительно истекало, а прерывать разговор до смерти не хотелось, тем более сейчас, когда все, вроде, начало налаживаться. – Ты живой, – вздохнул Соквон тем временем. – Ты жив, Цукаса… это правда, ты сейчас жив… я просто… потерпи немного, любовь моя, я тебя обязательно вытащу. Это мое решение – я тебя не отпускаю. С нашей первой встречи я никогда тебя не отпускал, и сейчас не отпущу. Я приду за тобой, и не смей мне мешать или уговаривать отступить. Теперь уж точно…. Рёхэй мелькал то в одной камере, то в другой, и Цукаса успел сказать: – Что бы ты ни делал, останься живым, больше мне не о чем тебя просить. Маэда Рёхэй возвращается, я не могу больше говорить. Он отключился и отдал телефон Эбихаре как раз перед тем, как Рёхэй вошел в кабинет. Его рассерженный вид не имел значения – после такого сложного, но счастливого разговора с Соквоном Цукасе уже ничто не казалось достаточно важным.